Без права на счастье - Катерина Крутова

Верка краснеет под цвет растекшейся по полу крови:

— Учусь, на секретаря-референта.

— Секретутка, значит. Саныч, тебе в контору вроде нужен был кто-то бумажки перебирать?

— Предлагаешь сейчас собеседование провести? — толстый отпивает чай. Его сальный, проникающий под одежду взгляд, Вера чувствует даже спиной. Все мужики одинаковые. Все хотят одного и того же. Эти тоже — не убьют, так выебут. И в подтверждении мыслей брюнет в черном небрежно бросает:

— Поедешь со мной. Остальных оформляйте.

9. Ноябрь 94го

Под душем становится жарко, горячо. Теплота воды размазывает и без того растекающееся сознание. «Герман», — Вера цепляется за всплывшее в памяти имя как за точку отсчета, пока прошлое и будущее летят в тартарары.

— Герман… — губы не слушаются, голос звучит тихо, ватно, едва слышно за шумом воды. Равнодушный надзиратель не сводит с нее взгляд. Стоит молча, скрестив на груди руки. Пялится, оценивает — она товар, он… Кто он? Покупатель? Продавец? Или теперь — владелец? Никаких иллюзий Верка не испытывает — вопрос лишь в том, насколько грубым окажется этот.

— Рожу умой — смотреть жутко. Как граффити размалеванная.

Мужик протягивает ей кусок мыла. Девушка покорно трет лицо, закрыв глаза. Мало ему голого тела со следами побоев, пусть еще и фингалы заценит. На такую красотку встанет разве что у долбанного извращенца, хотя, теперь она уверена — все мужики одинаковые — лишь бы найти дыру поуже и сунуть туда хер. От душа или ударной дозы витаминов в голове проясняется ровно настолько, чтобы вспомнить знакомство с Германом.

— Вы — приятель Королева? — не полностью смытая мыльная пена на дрожащих губах горчит, но все лучше, чем вкус желчи или крови со спермой.

Герман прожигает долгим взглядом и удостаивает только молчания, да висящего на вытянутой руке гигантского полотенца. Не полотенца даже, а целой махровой простыни. Вера прижимает к груди мягкую ткань и стоит в ванной под уже выключенным душем, хлопает глазами, не знает — что дальше.

— Вытирайся и вылезай. Только без тупых подвигов вроде драки, побега или попытки самоубийства. Жду на кухне, — выходит, оставляя дверь открытой.

Полотенце мягко укутывает истерзанное тело. В зеркале — фиалковые глаза на худом изможденном лице, подчеркнутые темными синяками — последствиями ужаса бессонных ночей. На шее, прямо над левой ключицей и ниже — на плече, алые полумесяцы укусов — следы зубов Ильича, похоже, останутся на всю жизнь. Верка перекидывает длинные волосы, скрывая шрамы. Лучше не становится — справа на шее свежий синяк от Серегиной лапищи.

— Похер, — краше она не станет, да и для кого?! Для очередного мудака, перестрелявшего в клубе кучу народа? Да и поздно — он видел ее голой и в душе, и ползающей по полу, готовой отсосать за стакан воды.

На кухню Вера заходит молча, опустив взгляд и поджав губы.

— Садись, — Герман уже за обтянутым цветастой клеенкой столом небрежно показывает рукой в сторону круглой табуретки. — Чай будешь?

Перед девушкой чашка со сколотой ручкой, внутри пакетик «липтона», рядом открытая коробка рафинада.

— Лучше воды, — жажда по-прежнему мучает, хоть и отступила на второй план, позволяя выйти вперед подкатывающей истерике. Пальцы мелко дрожат, и приходится, сцепив в замок, спрятать их под стол. От цепкого взгляда сидящего напротив мужчины ничего не ускользает. Перед Германом Верка самой себе кажется все еще нагой, даже хуже, оголенной до нервов и подноготной сути, точно с содранной по живому кожей.

Воду Герман наливать не спешит. Смотрит как удав на кролика, будто готовится для броска. В кухне жарко. Батарея шпарит, хочется открыть форточку и высунуться по пояс — может тогда туман в голове рассеется, а растекающееся манной кашей сознание разложится по тарелочкам. «Только не вырубись опять!» — зло командует сама себе Верка. Неизвестно к чему приведет, грохнись она в обморок перед этим, как там его называли подельники? Варшавским. Палычем.

— Герман Павлович, можно мне воды? — почти скулит, не решаясь дойти до раковины. Месяцы издевательств и насилия превратили ее в сломленную покорную сучку. Аж самой противно.

— Встань и налей. Стакан в мойке. Там в хлебнице четвертина дарницкого завалялась, если жрать хочешь. Другой еды нет — не готовился к приходу гостей.

Лишь получив разрешение, Вера наполняет стакан и один за другим выпивает два залпом. Есть не хочется — хочется, чтобы все закончилось, но, кажется, мучения ее еще в самом разгаре.

— Что вам от меня надо? — спрашивать легче, не видя ледяного взгляда серых глаз. Она вцепилась обеими руками в граненый стакан и считает про себя трещины на кафельной плитке. Кухня у Германа такая же старая, как в ее недавней тюрьме на Кленовой. Только здесь чисто и будто бы обжито.

— Что может быть нужно мужчине посреди ночи от хорошенькой девушки? — он подошел бесшумно. Оказался за спиной так близко, что голая, еще влажная после душа кожа ощущает тепло чужого тела. Началось! Ладонь Германа скользит вдоль позвонков, задевает край полотенца, тянет ткань вниз, вынуждая Веру прикрываться, стараясь удержать единственную «одежду» на теле.

Но мужчина не настаивает. Проводит пальцем по спине горизонтальную полосу и холодно интересуется:

— Чем это?

— Что? — Вера недоуменно оборачивается, встречаясь с Германом взглядом.

— Чем тебя били, спрашиваю. След прямой, ровный, а гематома глубокая, — его рука все еще лежит на ее спине, приобнимает. Вот только палец больно вонзается в синяк, вынуждая распрямляться, отводить плечи, подаваться вперед.

— Кием. Бильярдным. Или это я о барную стойку ударилась, не знаю.

— Какая насыщенная жизнь у чиксы рэкетира! — Герман смеется зло, опускает руку, чтобы тут же отбросить ей волосы назад и, схватив за плечи, притянуть к себе:

— Или, может, ты девка вампира? Любишь жесткий секс — с зубами, синяками и стоп-словом?! — он склоняется так, что Верка видит тонкие морщины в уголках прищуренных глаз, чувствует древесный парфюм и запах сигарет и понимает, что адски хочет курить. Одну сигарету, а потом пусть делает с ней, что хочет.

— Не люблю. Но кого это ебет?!

— Грубо, Вер, — Герман внезапно теряет к ней интерес, размыкает хватку и, отвернувшись, намеревается вернуться за стол, когда получает вслед просящее:

— Курить хочу…

— То пить, то курить, — мужчина раздраженно кривится. — Прям как маленькая. Еще что хочешь?

— Домой… — вырывается само собой, заставляя плечи подрагивать, а голос предательски хрипеть от непрошеных слез.

— Нет, зайка. — Герман смотрит почти ласково, но нежность эта напускная, наигранная, а улыбка и вовсе ничего хорошего не предвещает. — Мы только начали веселье.

* * *

Они курят на балконе.