Без права на счастье - Катерина Крутова

улыбка Германа резкая, отчего скулы выступают еще сильнее и все лицо обретает хищное, опасное выражение. Встреть Верка этого мужика раньше, она бы не то что ехать с ним испугалась, но на всякий случай перешла на другую сторону улицы. Но альтернатива он или Шувалов выбора не оставляет. Девушка делает едва заметный шаг в сторону Варшавского, и он тут же снимает с вешалки и помогает ей надеть тот самый светлый плащ, который был на нем в их первую, якобы случайную встречу в парке.

— Теплее только бекешка, но ты в ней утонешь. А так похоже, что вышла из дома до заморозков, а тут внезапно наступила зима.

Вера улыбается робко и коротко — благодарить вроде особо не за что, и все же она чувствует признательность за обычное человеческое отношение, после месяцев издевательства и унижений.

Саныч недовольно кривится, небрежно отодвигает девушку в сторону, жмет Герману руку и выходит за дверь:

— До обеда жду. Потом уеду в Управление, — бросает на ходу.

— Есть, товарищ майор! — Варшавский шутливо козыряет ладонью.

* * *

Они молча спускаются с четвертого этажа. За дверью подъезда Герман критически переводит взгляд с выпавшего за ночь и до сих пор не убранного снега на Веркины ноги в открытых осенних туфлях.

— Дойду, — бурчит она в ответ на незаданный вопрос и первая ступает на узкую протоптанную дорожку из следов, ведущих к дороге. — Или вы меня на руках собирались нести?

— Ты, — поправляет Герман, — мы перешли на «ты». И да, собирался. Не в первый раз.

От воспоминаний о том, как он нес ее голую до кровати, отчего-то бросает в смущенный румянец и жар. Хорошо, Герман идет сзади и не видит, как покраснели щеки.

— Куда мы? — спрашивает уже пристегнутая на переднем сидение джипа. Здесь пахнет новым салоном и, едва уловимо, сигаретами.

— Тебе нужна подходящая одежда.

— У меня есть. Дома. Отвези меня домой, — просьба на удачу не срабатывает. Герман удостаивает ее коротким тяжелым взглядом:

— Нельзя, Вер. Ульянов на свободе, Кравчук под следствием, а ты свидетель. Иначе я не смогу тебя защитить.

Спорить бессмысленно — одна тюрьма сменилась на другую, и к чему приведет новое заточение неизвестно.

— А мама?

— Анне Николаевне сообщили, что дочь задержана с остальными в ходе вчерашней облавы в клубе. Для выяснения обстоятельств имеем право до двух суток. Первые еще не кончились.

— Но ты же не мент, — Вера осторожно прощупывает почву. — Или?

— Нет. Я в отставке. Но товарищ майор в частном порядке привлекает для расследований.

В тишине они едут недолго, магнитола включается хриплым голосом Цоя: «Я сижу и смотрю в пустое небо из пустого окна и не вижу ни одной знакомой звезды…»

— Я бродил по всем дорогам и туда и сюда, оглянулся и не смог разглядеть следы, — подпевает Герман, и Верка косится на него удивленно — голос у бывшего мента отлично поставлен и попадает в ноты.

— В музыкалке учился? — спрашивает, потому что хочется хоть что-то узнать о новом загадочном то ли спасители, то ли пленителе.

— Фортепьяно. Мать прочила мне музыкальную карьеру. А отец военную, по своим стопам.

— А ты?

— В наше время дзюдоисты нужнее пианистов, — Герман усмехается невесело и делает музыку громче.

«Песен еще ненаписанных сколько, скажи, кукушка, пропой…»

Верка глубоко вдыхает и закрывает глаза:

— Димка любил эту песню, — мысли срываются вслух, пока в памяти летний вечер и они вдвоем с Королем мчат в шестисотом по трассе и орут во все горло громче мафона «Солнце мое, взгляни на меня, моя ладонь превратилась в кулак, и если есть порох, то дай огня…». Огня ее любовь получила сполна, обратив сердце в угли и пепел.

— Королев был неплохим парнем. Сочувствую твоей утрате, — низкий голос выдергивает из грез прошлого. Веркин взгляд удивлен и вопросителен, но Германа не приходится умолять о подробностях.

— Нам нужен был человек из местных, чтоб с мозгами и хотя бы задатками порядочности. Интересующая нас ОПГ расширяла сферу влияния, поглощая мелкие бригады и бизнесы, вроде рэкета, как у твоего бывшего.

— Он не был рэкетиром, — Вера перебивает, защищая погибшего любимого.

— А кем был? — Герман глядит с насмешкой, ожидая ответа.

— Предпринимателем, — девушка обиженно поджимает губы.

— Ну, ок, предпринимателем, зарабатывающим на кусок хлеба, выколачиваем бабла из других предпринимателей.

— Они платили за защиту и помощь! — удивительно, но она готова спорить с этим наглым самоуверенным мужиком. Даже голос повышает, чем вызывает еще более широкую улыбку на лице Варшавского.

— Уговорила, не будем марать светлую память покойного. Тем более что о мертвых либо ничего, либо правду. А правда в том, что на фоне остальных, твой Король был действительно довольно толковым и честным, в отличие от Кравчука. Мы обещали ему протекцию в Питере за информацию о том, кто, где и когда забьет с ним стрелку.

— Ага, защитили прям…

— Шланга никто не брал в расчет, — лицо мужчины ожесточается, а в голосе звенит сталь, — предсказать, что он в обход Короля выйдет на москвичей, было невозможно.

— А вы — это кто? Тоже ОПГ или все-таки менты? — сообразив, что брякнула, Вера зажимает рукой рот и таращится испуганно, а Герман замолкает, буравит ледяными иглами взгляда, а затем ржет, перекрывая музыку.

— Ты уверена, что хочешь услышать ответ?! Сейчас вся страна, как преступная группировка, правда, большей частью пока не очень организованная. Но если тебе станет от этого легче, бизнес у Саныча легальный, а с наркотой и работорговлей мы как раз боремся.

— Ну, успокоил, — ехидничает Верка, отворачиваясь к окну, но на душе почему-то действительно становится спокойнее, хоть и совсем на чуть-чуть.

* * *

Герман высаживает ее у центрального универмага. В детстве Верка часто бывала здесь с матерью. Анна Смирнова баловала себя с получки то прибалтийской помадой или духами, то шелковым платком, а дочке перепадало мороженое с сиропом или виноградный сок из гигантского стеклянного конуса в кафетерии при магазине. Вера любила эти ежемесячные походы с матерью. На первом этаже универмага притягивал гигантский аквариум с золотыми рыбками и одним ленивым пятнистым сомом, ползающим по самому дну. Она могла долго наблюдать за этим вальяжным «королем рыбного царства», покуда мать щебетала с продавщицами отделов и приятельницами. Сейчас аквариум был слит и обклеен афишами гастролей, мраморный пол под ногами не разглядеть за слоем размякшего от растаявшего снега картона, а гигантские отделы универмага поделены на множество загонов, размером едва ли не меньше палатки на рынке. Ни косметики Dzintars, ни Павло-посадских платков, зато американские джинсы, турецкие кожанки, греческие шубы, немецкие сапоги…

— У