Без права на счастье - Катерина Крутова

— Вер? — голос Германа выдергивает из пучины памяти. Судя по мягкости тона, Варшавский понял ее состояние, не задавая вопросов. Впрочем, как и всегда. С ним можно просто молчать, оставаясь на одной волне. — Посмотри, может опера не все растащили. Я бы не отказался от чая или кофе.

Смятая, наполовину рассыпанная банка Нескафе отыскивается в пенале, вместе с кубиками рафинада. Чайник кто-то забрал, зато есть ковшик с недавно отколотой эмалью. В нем Смирнова и кипятит воду — на всех. Обещание кофе и действие обезболивающего взбодрило раненых, теперь наперебой вещающих Варшавскому, как было дело.

— Ощущение, что хотели припугнуть, а не убить, — Герман задумчиво стучит ложкой, размешивая сахар. — Надо быть совсем ебнутым, чтобы связаться с твоим отцом, устроив смерть единственного сына и наследника.

— А кто он? — Веру слегка отпустило. Дело в кофе? Или в том, что Варшавский обнимает за талию, притянув к себе?

— Меньше знаешь — меньше разболтаешь, — подмигивает Ингвар.

— Достаточно знать, что он крупный бизнесмен и влиятельный человек. При этом подданный Швеции. Прилети пуля Игорьку не в нижнее, а в верхнее полужопие мозга, разразился бы дипломатический скандал, замять который взятками и запугиванием не выйдет. Так что, тебе просто доходчиво дали понять — не лезь, куда не следует.

— Ага, щас! — Даль чуть не расплескивает кофе, эмоционально бахая кружкой о барную стойку.

«А говорят — спокойная нация», — успевает подумать Вера, как Герман поясняет:

— Игоряша у нас из Петербурга.

— Из Ленинграда? — непроизвольно вспоминается отец, не признававший новое название.

— Нет, из того Петербурга, где кареты, дворцы и в Зимнем живет царь. Русские корни не дают покоя, прорываются в жажде бессмысленного и беспощадного бунта или веселья. Что в его случае одно и то же. Потому в Россию и приехал дела вести — на историческую родину потянуло. Верно говорю?

Ингвар кивает:

— Здесь я больше дома, чем в Стокгольме. Да и потом, такого как в России сейчас нет нигде в мире — это страна гигантских возможностей!

— Например, возможности, получить пулю в жопу, — мужики ржут, а Веру отпускает окончательно.

— Что дальше? — заданный вопрос обрывает смех, возвращая серьезность на лица.

— Увидим. Времени на подумать ты нас лишил, — Герман салютует Ингвару кофе. — Но в любом случае парням надо отсидеться и зализать раны, а тебе…

Пауза, которой хватает, чтобы теплая ладонь погладила по щеке, а палец мимоходом очертил линию губ.

— Тебе лучше уехать на время, Вер. Намечаются разборки, а ты… — Варшавский медлит, подбирая верные слова, — ты — мое слабое место.

* * *

В салоне жарко. Джип стоит на опушке леса, Вера курит в приоткрытое окно, а Герман совершает уже десятый по счету звонок. Она давно перестала вслушиваться в смысл разговоров — какие-то номера дел, расписания рейсов, незнакомые фамилии и имена. Удивительно, что первого января Варшавскому отвечают. Последним звонит Шувалову — после долгих гудков трубка отзывается раздраженным, но как всегда неторопливым: «Слушаю».

— С Новым годом, Сань, — по лицу Германа видно — вслушивается в каждый звук, ловя любой намек на причастность лучшего друга к происходящему беспределу.

— С Новым, — ворчит Александр. — Год новый, а дебилы вокруг старые. Что вам с Далем на пару не спится?! Сперва эта буржуазная морда в пять утра отвлекла меня от лучшего траха в жизни, теперь ты ни свет ни заря решил осчастливить.

— Ты уверен, что Ингвар звонил в пять утра? — Варшавский подобрался, как ищейка, учуявшая след.

— У меня часы напротив дивана, забыл? Я как раз натягивал аппетитную брюнеточку, пока не менее фигуристая блондинка помогала нам своим длинным язычком, — судя по звукам, доносящимся из динамика, Шувалов отвлекается от разговора на ласки жриц любви. — Ты бы тоже трахнул уже свою потерпевшую, может, дури бы поубавилось.

Герман пропускает замечание мимо ушей.

— Что хотел Даль?

— В душе не ебу! — владелец «Стойинвеста» явно хочет побыстрее закончить разговор. — Какой-то договор, поставки в Турцию, отель с блядями. Похоже, он хорошо нажрался и словил белку.

— Ты такого контракты не помнишь?

— Палыч, не трахай мне мозг! Спроси Лидку, она больше в курсе, где мы строим и куда поставляем. А теперь свали, у меня встал, нельзя заставлять дам ждать.

Отложив сотовый, Герман прикуривает и молчит. Вера исподволь смотрит на точеный профиль и огонек сигареты, постепенно приближающийся к фильтру.

— Думаешь, он правда не в курсе? — решается нарушить тишину.

— Думаю, сейчас он не врет. Ингвара встречали у подъезда в шесть утра. При всех связях Шувалова найти стрелка за час маловероятно. Но кое в чем он прав, — взгляд Варшавского проходит по девичьей фигуре.

— И в чем же?

— Секс с тобой отлично просветляет сознание. К тому же, мы кое-что не закончили утром, — серая радужка темнеет на глазах. Теперь жарко уже не от печки — огонь разгорается внутри, тягучей лавой скапливаясь внизу живота.

— Иди сюда, — Герман откидывает спинку сидения в положение лежа и приглашающе хлопает ладонью по своим бедрам.

18. Январь 95го

Черное платье с воротом-стойкой и разрезом до середины бедра навсегда будет у Верки ассоциироваться с сексом, лучшим за всю ее пока что недлинную жизнь. Даже в салоне авто, явно спроектированном не для плотской любви, с Германом комфортно и хорошо. Хотя «хорошо» недостаточное слово. С Варшавским охуенно. В задранном до пупа платье, сидя наездницей, когда ручник упирается в ногу, а длинные волосы то и дело норовят зацепиться за ремень безопасности, она кончает так, что весь мир меркнет на пару секунд. Остается только его прерывистое дыхание, разбавленное глухим стоном.

— Пора подумать о контрацепции, — замечает Герман, гладя подрагивающую спину. — Иначе радости любви грозят обернуться тяготами родительства.

Вера млеет от этого оброненного вскользь «любви».

— Я пью таблетки, — шепчет, утыкаясь в широкую грудь, не уточняя, что начала предохраняться, после первого изнасилования, чтобы случайно не залететь от отморозка. Благодарный поцелуй в растрепанную макушку прогоняет мысли о прошлом. В настоящем она принадлежит Варшавскому от кончиков ногтей до самой сокровенной глубины. Там внизу он подходит ей как ключ от замка — идеально, на все сто. С каждой секундой, проведенной рядом с Германом, чувства все ярче и сильнее, они заполоняют изнутри, занимают все мысли, заставляя сердце биться чаще. Он долбанное цунами, слизавшее прошлое, ураган, перевернувший жизнь с ног на голову, и он ее тихая гавань в океане штормов.

Расставаться не хочется. Она соглашается лишь потому, что Варшавский умеет убеждать. Именно по этой причине они молча поднимаются в лифте на ее шестой