Без права на счастье - Катерина Крутова

— Интересно, этот дома? — мысли вслух срываются с языка, пока Вера открывает дверь своим ключом.

— Ему же лучше, если нет, — лед и камень в голосе Германа выносят Георгию приговор.

Но в квартире тихо и темно. Они проходят не разуваясь, лишь тщательно вытирают обувь о коврик в прихожей. В большой комнате не собран раскладной стол, но на нем ваза с мандаринами и открытая бутылка шампанского. Все последствия вчерашней стычки тщательно убраны. На кухне тоже пусто. Только из-под двери Веркиной комнаты выглядывает полоска света. Глубоко вздохнув, девушка открывает дверь и замирает на пороге.

Она готова была к скандалу, к разборкам с усатым Жорой, к нескончаемым материнским крикам, обвинениям и претензиям. Но никак не к виду зареванной Анна Николаевны, спящей прямо в домашнем халате на Веркином диване в обнимку с затасканным плюшевым медведем, который в далеком детстве был любимцем дочери. На материнских щеках подтеки туши, на столике рядом стакан с водой и флакон валерьянки.

— Ма-ам, — шепчет девушка, садясь на край постели. В горле ком и почему-то очень стыдно за сказанное вчера в сердцах «ненавижу». Хотя она по-прежнему злится и обижается, но жаль все же больше. Смирнова-старшая ворочается, медленно пробуждаясь от дремы и не сразу соображая, что Вера ей не снится.

— Доченька, — бормочет, тут же разражаясь слезами, — Вероничка, солнышко…

Пухлые материнские руки обнимают, прижимают к теплой мягкой груди. Губы шепчут, оставляя на щеках горькую влагу слез:

— Прости меня, маленькая моя. Прости, дуру безмозглую…

Еще чуть-чуть и Вера сама зарыдает в ответ. Ей так это было нужно. Все долгие месяцы с конца лета, когда день за днем она переживала одна глубинное личное незамеченное матерью горе, раз за разом ломаясь внутри и разбиваясь на осколки только для того, чтобы вновь и вновь сращивать, склеивать и подниматься, жить несмотря ни на что.

— Выгнала я урода. Так, что дорогу сюда забудет. Он же тебя не… — Анна смотрит в глаза, умоляюще, прикусывает губу, боясь услышать ответ.

Вера отрицательно качает головой.

— Слава Богу, слава Богу, — причитает мать, заводя по новому кругу бесконечное, — прости, прости, прости…

— Думала, что любит меня. Так хотела женского счастья. Просто, чтобы чувствовать себя желанной. Верунь, ты понимаешь, да?

И она кивает, просто потому что уже хочется закончить эту покаянную исповедь — слишком позднюю, но оттого не менее болезненную.

— Все хорошо, мам, все хорошо. — Непонятно, кто кого успокаивает — дочь, едва не ставшая жертвой очередного насилия, или мать, потерявшая возлюбленного, которому доверяла. Герман в их бабские душеизлияния не лезет, благоразумно не отсвечивая из коридора. Вроде, ушел на кухню, где, судя по легкому свисту, начинает закипать чайник.

— Мам, мы за вещами приехали, — «мы» вместо одинокого «я». Старшая Смирнова тут же собирается, вытирает слезы и уже привычным чуть пренебрежительным выдает:

— Твой Варшавский здесь?

— На кухне, — в этот раз насчет «твой» Вера не возражает, воспользовавшись мгновением отстранённости, чтобы вытащить из шкафа давным-давно собранную спортивную сумку.

— К нему переезжаешь? — детский медвежонок отложен в сторону, в материнских глазах смесь интереса и осуждения. Девушка пожимает плечами — все и так очевидно.

— Хорошо подумала? — Анна Николаевна понижает голос до шепота, — он же старый, лет на пятнадцать тебя старше. Это сейчас хорошо, а потом? Ты молодая, полная сил и желаний, а у него энурез и песок сыпется.

— Герману тридцать один.

— Ясно, — женщина недовольно поджимает губы. — До пенсии он вряд ли дотянет, с его-то деятельностью.

Теперь уже Вера с вызовом смотрит на мать, чувствуя, как внутри закипает злость:

— Какой деятельностью?

— Знаешь какой! Такой, что уже Королева с Кравчуком в могилу свела. Или тебе понравилось своих мужиков хоронить?! — сболтнув это, Анна тут же зажимает ладонью рот. Ужас сказанного повисает в комнате тяжелой тишиной.

— Вера, прости, я…

— Спасибо за поддержку, мам, — молния на сумке застегивается. Девушка направляется к выходу.

— Доча, постой. Давай вместе в отпуск съездим, а?

Предложение обескураживает. Не успевает Вера ответить, как из кухни доносится:

— Дамы, чай готов!

— Вот и отлично, сейчас все вместе почаевничаем и все решим. Я уже билеты в Турцию для нас отложила. Это новогодний подарок должен был быть, — Анна Николаевна суетливо вскакивает, одергивает халат и скрывается в ванной со словами:

— Вер, побудь хозяйкой — там в холодильнике салаты, колбаса — накрой к столу.

* * *

Анна Смирнова уже пять минут не затыкается, расхваливая ни разу не виденные ею турецкие красоты. Вера и Герман молча сидят рядышком на угловом диванчике — он отстранён, она с интересом, несмотря на затяжную обиду на мать. Загадочная заграница с теплым морем и пляжами манит.

— Сейчас зима, — разрушает Варшавский иллюзию роскошного пляжного отдыха. — Наших морозов и сугробов там, конечно, нет, но плюс десять и море, как любят моржи.

— В отеле бассейн с подогревом, — отмахивается женщина, — можно заказать экскурсию по Стамбулу и посещение хамама.

— Хама — что? — незнакомое слово интригует.

— О, мне рассказали! Это такая турецкая баня с бассейнами и паром. Тебя кладут на каменный стол и…, — Анна ни с того ни с сего густо краснеет и продолжает на пол тона тише, косясь на Германа:

— И хамамщик намыливает тебя и массирует все-все тело. Говорят, райское удовольствие.

Варшавский кривится, но молчит. Только ладонь под столом находит Верину коленку и собственнически сжимает. «Ревнует к какому-то безымянному турку?» — удивляется девушка, а после одаривает мужчину благодарной улыбкой: «Ревнует!» От этого осознания на душе тепло — он считает ее своей. Не игрушкой, не подстилкой или забавой, но своей женщиной.

— Я у Танюхи узнала все пароли и явки, где рынки, где магазины — справим нам шубки, куртки, ну и по мелочи, чтобы не тяжело тащить. Я уже договорилась — на Апрашке* (разговорное название Апраксина двора в Петербурге, где в 90ые находился самый крупный товарный рынок) у знакомых палатка, они готовы на продажу взять.

— Ты челночить собралась? — Вера заглядывает в горящие авантюрным огнем глаза матери.

— А что? Тут ловить нечего. Заяву на отпуск я уже написала. Чартер забронировала. Говорят, многие туда сейчас на работу едут. Мне-то уже поздно, но ты могла бы хоть официанткой, английский знаешь. Главное же зацепиться, а потом можно и в Америку. Как сказала в турфирме, что со мной дочь едет, так нам скидку хорошую на отель сделали. Считай, вообще даром!

— Сколько? — подает голос Герман.

— Копейки! — с гордостью советской женщины, ухватившей дефицитный продукт, сообщает Смирнова-старшая. — Вонючий пансионат под Питером дороже. А там — цивилизация, Европа…

— Азия, — голос Варшавского низок, а тон