Невеста безумного тирана: Спасти злодея. Книга 1 - Валентина Зайцева

Валентина Зайцева

Невеста безумного тирана: Спасти злодея (книга 1)

Глава 1

Элара Валериус

Я заболела. И в этом нельзя было винить мою «хрупкость». Любой, кто проснулся бы утром и увидел двух наёмниц, чьи тела красовались вместо подвесок под хрустальными люстрами в главном зале, лишился бы чувств. Глядя на то, как их шелковые платья забавно гармонируют с блеском горного хрусталя, я невольно подумала, что у Каллума явные проблемы с чувством меры — и полное отсутствие вкуса в вопросах домашнего декора.

Под мерцающим светом Каллум Рейн, облачённый в свои неизменные пурпурные одежды, выглядел пугающе красивым. Глубокий винный оттенок его мантии казался почти черным в тени, подчеркивая мертвенную бледность его аристократичного лица. Он даже дал этой сцене изысканное название — «Лампы красоты» — и с неподдельным интересом пригласил меня полюбоваться ими вместе, будто мы обсуждали новую коллекцию ваз, а не остывшее мясо на крюках.

Стоило мне вернуться в свои покои, как я рухнула в лихорадке. Всю ночь я металась в бреду, едва не переступив порог загробного мира. Но жизнь рядом с Каллумом была куда страшнее ада — по крайней мере, в аду черти вряд ли заставляют тебя выбирать сорт чая, стоя под виселицей.

Раньше многие пытались подослать к Безумному Регенту красавиц — кто ради милости, кто с кинжалом за пазухой. Но никто из них не доживал до рассвета. Лишь я стала исключением. Возможно, дело было в моей болезненности: я всегда казалась слабой и беззащитной, словно само воплощение угасания. На фоне его неистовства я выглядела как надломленная лилия, которую жалко растоптать — пока что. А может, его забавляла моя покорность и умение льстить, возведенное в ранг высокого искусства.

Так или иначе, Каллум меня ещё не убил. Но я понимала: это лишь вопрос времени. Наверное, он просто ждал, когда мой цвет лица станет идеально сочетаться с обивкой его любимого кресла.

Я была достаточно проницательна, чтобы приспособиться к темпераменту этого безумца. Я послушно играла роль канарейки в золотой клетке, стараясь не провоцировать его. К несчастью, Каллум сам обожал провоцировать меня, находя садистское удовольствие в том, чтобы видеть страх, затаившийся в глубине моих зрачков. Моё сердце, каким бы стойким оно ни было, изнывало от ежедневного служения монстру.

Болезнь подарила мне краткую передышку. Едва оправившись, я наслаждалась тишиной, полулежа на кушетке с книгой в руках. Несмотря на тёплую погоду, я куталась в тяжёлый лисий мех, чей рыжеватый ворс мягко касался моего подбородка. Бледность не портила моё лицо, лишь подчёркивала хрупкость, придавая облику ту болезненную элегантность, которую так любят воспевать поэты-пессимисты. Тонкий свет из окна золотил мой профиль; кожа казалась белее свежего снега, а тёмные волосы шёлком рассыпались по плечам, контрастируя с меховой накидкой. Лишь тяжелый золотой перстень с головой зверя на пальце напоминал о том, кто я: младшая дочь семьи великого генерала Империи Остерия.

Этот перстень мама отдала мне перед смертью, обливаясь слезами, когда отец и брат уже пали на поле боя. Она умоляла меня выжить. Любой ценой. Даже если ценой станет мое достоинство или рассудок.

Глядя на кольцо, я ощутила привычный укол тоски. Будь моя семья жива, я бы сидела в центре бального зала, окружённая обожанием, а не дрожала бы в поместье Регента, гадая, какой каприз придёт в голову этому психопату сегодня: казнь садовника или покупка новой коллекции жемчуга.

Единственным утешением было то, что, когда Каллум не пребывал в припадке ярости, он не был со мной скуп. Напротив, его щедрость граничила с одержимостью. Каким бы безумным и жестоким ни был Регент, в его дворце я была окружена роскошью, о которой даже принцессы крови не смели мечтать. Он словно пытался откормить жертвенного ягненка перед закланием самым изысканным кормом.

В моих покоях всегда горели серебристые угли высшего качества — они давали ровное тепло без едкого дыма, столь пагубного для моих слабых лёгких. Воздух был напоен редчайшими благовониями, которые доставляли караванами из-за моря; их аромат — смесь сандала, мирры и чего-то неуловимо сладкого — был таким глубоким и чистым, что его не сыскать было даже в императорских залах Остерхольда.

Мои платья шили из тончайшего шёлка, который ощущался на коже как прохладная вода, стекающая по телу, а шкатулки ломились от драгоценностей: каплевидные жемчуга величиной с перепелиное яйцо, кровавые рубины, напоминающие застывшие капли вина или крови, и бриллианты чистой воды, каждый из которых стоил целого состояния. Даже еда на моём столе была искусством — заморские плоды, покрытые инеем, нежнейшие сладости в виде цветов и редкие деликатесы подавались на тонком фарфоре, прозрачном, как лед. Каллум словно пытался компенсировать весь тот ужас, что он сеял вокруг, превращая мою жизнь в прекрасную, но абсолютно безжизненную витрину.

Терпимо. С этим можно было жить, пока я не смотрела в его глаза, где плясали тени чистого безумия.

Я лениво перевернула страницу, когда вошла служанка. Марта протянула мне приглашение с тяжелым золотым тиснением и осторожно произнесла: — Госпожа, этим утром прислали весточку из поместья барона Торна.

Варкас Торн, заместитель министра по налогам, был моим дядей по матери. Если я правильно помнила, сегодня он праздновал день рождения. Дядя был человеком жадным и скользким, как намыленная гадюка. Когда мои родные погибли, я была вынуждена искать защиты в его доме. Я не сомневалась: именно он приложил руку к тому, чтобы меня «подарили» Каллуму Рейну в обмен на налоговые льготы. Это была рана, которая никогда не заживёт.

Я уже собиралась отбросить приглашение, как вдруг заметила странную деталь. Между плотными листами была спрятана тонкая, почти прозрачная записка. Стоило мне развернуть её, как сердце пропустило удар, а затем забилось в бешеном ритме.

В этом мире был лишь один человек, который, не будучи мне кровным родственником, рискнул бы жизнью ради меня. Адриан Август. Сын канцлера, мой друг детства, чьи идеалы всегда были слишком светлыми для этой гнилой империи. Я знала его почерк так же хорошо, как свой собственный — размашистый, уверенный, с едва заметным наклоном вправо. Каждая буква была пропитана безрассудной решимостью. Семь слов обожгли мне глаза, как капли расплавленного металла: «Будь у Торна. Я спасу тебя. Жди».

Первым моим чувством была не радость, а дикий, леденящий ужас. О чём думает Адриан? Ему что, жить надоело в столь юном возрасте? Решил