Грязный Цербер - Виктория Сталь

Виктория Сталь

Грязный Цербер

ПРОЛОГ: ПРАВИЛА ИГРЫ

Подвал особняка Корсаковых пах крысиным помётом, сырым камнем и карболкой. Под высокими сводами гуляло эхо, каждый звук множился, дробился о стены и возвращался искажённым, будто насмешка.

Факел на стене чадил, выхватывая из темноты то ржавую цепь, свисающую с потолка, то бурое пятно на каменной крошке пола. Кровь. Старая, въевшаяся. Здесь не просто запирали. Здесь ломали.

Герман стоял на коленях.

Цепи впивались в запястья, выкрученные за спину. Грудь, голая, исполосованная старыми шрамами, свежими синяками и тюремными наколками, мерно вздымалась и опускалась. Он не дёргался. Не пытался освободиться. Просто ждал.

Перед ним стоял человек в дорогом пальто. Юрист Клана. Из тех, кто не марает рук, но чья подпись убивает быстрее пули. В руках он держал кожаную папку с серебряным тиснением, гербом рода Корсаковых.

— Итак, — юрист говорил сухо, скучно, словно зачитывал рецепт на слабительное, а не приговор. — Контракт типовой, но с модификациями. Учитывая твою специфику.

Герман поднял голову. Глаза, серые, почти бесцветные на свету, смотрели без выражения. Такие глаза бывают у волков в зоопарке: зверь смотрит сквозь тебя, потому что клетка лишила его интереса к людям.

Юрист продолжил, водя пальцем по строчкам:

— Параграф первый. Намордник. Носится постоянно в присутствии подопечной Элеоноры Белозёрской. Двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю. Спишь в наморднике. Ешь через трубочку. Моешься в нём. Исключение, пятнадцать минут в день на утренние процедуры. Ровно пятнадцать. Таймер на импланте. Как только время выйдет, намордник должен быть на месте. Не успеешь, разряд. Это не обсуждается.

Герман моргнул. Медленно. Пятнадцать минут. Щедро. В бойцовских ямах, где его выставляли зверем на потеху толпе, не давали и пяти. Впрочем, там намордник снимали перед боем, чтобы он мог пускать слюну и скалиться. Здесь наоборот. Здесь зверем его делал именно намордник.

— Параграф второй. Увольнительная. Вне территории особняка, в личное время, можешь снимать. Клуб, выезд в город, бордель, делай что хочешь. Но перед входом в особняк надеваешь обратно. Сам. Добровольно.

Юрист сделал паузу, словно ожидая реакции. Герман не дал ему такой радости. Тогда юрист продолжил, и в его голосе прорезалась едва заметная брезгливость:

— Параграф третий. Прикосновения. Любой контакт с кожей подопечной без перчаток, разряд. Имплантированный шокер активируется автоматически. Степень болевого воздействия, восемь из десяти по шкале Карра. Хватит, чтобы свалить с ног.

— Параграф четвёртый. — Юрист прочистил горло. — Эрекция в присутствии подопечной. Даже непроизвольная. Даже утренняя. Даже если она просто вошла в комнату. Разряд удвоенный. Двенадцать из десяти. Ты понял?

Герман чуть склонил голову набок. В этом жесте не было покорности, только холодный, звериный анализ. Он будто препарировал услышанное, раскладывал по полкам.

— И наконец, — юрист захлопнул папку, оставив её открытой на последней странице, — параграф пятый. Если навредишь ей. Ударишь. Толкнёшь. Допустишь, чтобы с ней что-то случилось по твоей вине. Смерть. Мгновенная. Имплант в основании черепа.

— А если она сама? — голос Германа прозвучал глухо, будто из-под толщи воды. — Если прыгнет с окна? Если полоснёт себя по венам? Я тоже сдохну?

Юрист впервые за всё время посмотрел ему прямо в глаза.

— Ты должен будешь это предотвратить. Ты цербер. Твоя задача, охранять врата.

Он поморщился, поправил манжет. Затем сделал шаг вперёд, почти вплотную. От юриста пахло мятной жвачкой и старой бумагой. Он наклонился к самому уху Германа, понизив голос до едва различимого шёпота, так, чтобы даже охрана у дверей не расслышала:

— И ещё кое-что, пёс. Неофициально. Выполнишь контракт идеально. Не сорвёшься. Не налажаешь. Доведёшь девочку до свадьбы живой и невредимой, и тогда... — он сделал паузу, —...имя человека, который сделал это с твоим лицом, будет твоим.

Герман замер.

Впервые за всё время его пустые глаза ожили. Зрачки сузились. Пальцы, лежащие на коленях, медленно сжались в кулаки, побелели костяшки.

Юрист заметил это. Удовлетворённо хмыкнул. Отступил на шаг, снова став скучающим чиновником.

— Всё, хватит лирики. Решение принято. Ты приговорён к пожизненной службе без права обжалования. Ставь подпись.

Сзади подошёл охранник, отстегнул цепь на правой руке Германа. Тот медленно, с наслаждением размял пальцы, захрустели суставы. Затем взял протянутый нож. Лезвие было тонким, ритуальным, с гравировкой по стали.

Герман провёл лезвием по ладони, резко, без колебаний. Кровь выступила сразу, тёмная, почти чёрная в полумраке. Он приложил ладонь к бумаге. Отпечаток лёг криво, смазанно, будто клякса.

Он больше не размышлял.

Он выбрал. Выбрал намордник. Выбрал унижения. Выбрал маленькую сучку с ледяными глазами.

Потому что где-то там, за пределами этого подвала, ходил человек, который однажды взял его за горло и превратил лицо в месиво из рубцов. Который смеялся, пока он кричал. Которого он искал семь лет и не мог найти.

Теперь у него был шанс.

Жалкий, унизительный, собачий шанс, но шанс.

— Контракт вступил в силу, — юрист убрал папку в портфель и сделал знак охране.

В этот момент дверь подвала распахнулась.

Двое охранников вталкивали в помещение девушку. Она спотыкалась, цеплялась за косяк, пыталась вырваться, но держали её крепко, привычно, без лишней жестокости, но и без церемоний. Белое платье, мятое, в разводах грязи по подолу. Тёмные волосы заплетены в косу, но коса растрепалась, пряди выбились и прилипли к мокрым щекам. Глаза, огромные, серо-голубые, заплаканные, но сухие сейчас. В них не было слёз. В них был лёд.

Её толкнули вперёд, к нему.

Элеонора Белозёрская. Эля. Дочь убитого главы. Заложница. Товар. Живой трофей.

Она остановилась в трёх шагах от него и замерла. Смотрела. На сталь, закрывающую пол-лица. На грубые кожаные ремни, впивающиеся в бритую голову и шею. На звериные глаза над металлом, серые, пустые, чужие.

Тишина длилась секунд пять. Потом её голос, дрожащий, но полный такого холода, что юрист невольно отступил на шаг, разрезал воздух:

— Это животное... будет жить со мной?

Она обвела взглядом всех присутствующих, юриста, охрану, человека в цепях. Губы дёрнулись. Не плач. Усмешка. Горькая, ломаная.

— Вы все чудовища.

Охранник хмыкнул. Юрист промолчал. А Герман смотрел на неё снизу вверх, и впервые за долгое время в его пустых глазах что-то мелькнуло.

Маленькая сучка.

Ненавидит меня.

Он почти улыбнулся под намордником, одними уголками губ, спрятанных под сталью.

Отлично. Так проще.

Так будет легче её охранять.

Так будет легче не чувствовать.

Цепи звякнули, когда он переступил с колена на колено, устраиваясь удобнее. Теперь он мог разглядеть её получше. Дрожащие