Грязный Цербер - Виктория Сталь

Он закрыл глаза. И впервые за три месяца позволил себе улыбнуться под намордником.

Никто не видел этой улыбки. Прутья скрывали рот. Но он чувствовал её. Чувствовал, как уголки губ, изуродованные, стянутые шрамами, чуть приподнимаются. Это было странно. Это было непривычно. Это было хорошо.

«Не ненавижу». Она сказала это. При всех. Она призналась. Теперь я знаю. Я всегда знал, с той ночи, когда она прижала мою руку к своей щеке. Но теперь у меня есть слова. Её слова. И пока они звучат у меня в голове, я жив.

Толпа расходилась. Служители ямы убирали тело. Кто-то кинул Герману ещё пару купюр, он не шевельнулся. Он сидел в своём углу, смотрел в потолок и улыбался.

А потом в клетку вошёл Кирьян.

— Цербер.

Герман открыл глаза. Кирьян стоял в паре шагов, держа в одной руке флягу, в другой ключ. Настоящий ключ. Тот самый, что открывал ошейник.

— Что ты здесь делаешь? — спросил Герман. Голос был хриплым, он давно не говорил. За три месяца почти не с кем.

— Я заплатил за тебя, — Кирьян присел на корточки, отстегнул цепь. — Хозяин ямы продал тебя. Ты стоил дорого, но я сторговался. Ты свободен. Ну, почти. Ошейник снимем, когда выйдем из города.

Герман смотрел на него непонимающе.

— Зачем?

— Ты спас мне жизнь. В той яме, три года назад, когда Гнилой должен был меня разорвать. Ты вытащил меня, — Кирьян сунул флягу ему в руки. — Я помню долги. Всегда помню. Пей.

Герман сделал глоток. Виски обожгло горло. Тепло растеклось по груди.

— Что с ней? — спросил он.

Кирьян помрачнел.

— Свадьба состоялась. Через две недели после того, как тебя увезли. Романов держит её в поместье. Охрана усиленная. Говорят, она не разговаривает. Совсем. Ни слова. С самой свадьбы.

Герман закрыл глаза. Перед ним встало её лицо, бледное, заплаканное, с расширенными от ужаса зрачками. Белое платье, порванное на плече. Босые ноги на холодном гравии. Руки, протянутые к нему.

— Он бьёт её? — спросил он.

— Не знаю. Никто не знает, что происходит в том доме. Но слухи ходят плохие.

Герман открыл глаза. Посмотрел на Кирьяна.

— Я вытащу её.

— Знаю, что вытащишь. Потому и заплатил, — Кирьян встал. — Но сначала вытащим тебя. Вставай. Лошади ждут.

Герман поднялся. Ноги затекли после боя, спина ныла. Он опёрся о стену. Кирьян накинул ему на плечи плащ, грязный, рваный, но достаточно широкий, чтобы скрыть ошейник. Они вышли из клетки. Прошли через туннель под трибунами. Через задний выход, где пахло мочой и тухлой рыбой. Через тёмный двор, заваленный мусором. Кирьян вывел его к лошадям.

— Куда? — спросил Герман.

— В порт. Там есть люди. Контрабандисты. Они переправят нас в соседнюю провинцию. Оттуда на север. У меня есть схрон. Лесной дом. Никто не знает.

Герман кивнул. Сел на лошадь, тело болело, но он держался в седле. Кирьян сел на вторую. Они тронулись.

Ночь была холодной. Ветер с моря пробирал до костей. Герман кутался в плащ и смотрел в темноту. Город оставался позади. Яма оставалась позади. Три месяца боли и грязи оставались позади. Впереди была неизвестность. И она.

— Кирьян.

— Чего?

— Я не знаю, как благодарить.

— Не благодари. Вытащи свою принцессу. Этого хватит.

Герман промолчал. Но внутри него что-то разгоралось, горячее, яркое, давно забытое. Надежда. Он не чувствовал её три месяца. А теперь она вернулась.

_____

Они ехали до рассвета. Когда солнце начало подниматься над морем, Кирьян остановил лошадь. Достал из сумки инструменты. Отстегнул ошейник.

— Держи.

Герман взял стальной обруч в руки. Тяжёлый. Холодный. Он держал его и смотрел на него. Ошейник. Символ его рабства. Он носил его десять лет. Сначала с датчиками, с разрядами, с постоянным страхом. Потом без датчиков, просто как цепь. А теперь он держал его в руках. Свободный.

— Выброси, — сказал Кирьян.

— Нет. Я сохраню.

— Зачем?

— Чтобы помнить. И чтобы когда-нибудь надеть на Романова.

Кирьян хмыкнул. Они поехали дальше.

_____

В схрон прибыли через два дня. Лесной дом оказался старой охотничьей хижиной, крепкой, тёплой, с печкой и запасом дров. Кирьян развёл огонь. Достал еду. Они сидели у печки, пили горячий чай, впервые за три месяца Герман пил чай не через трубочку.

— Что теперь? — спросил Кирьян.

— Теперь план. Мне нужны люди. Оружие. Информация о поместье Романова. Схема охраны. Расписание. Всё, что можно узнать.

— Это займёт время.

— У меня есть время. У неё нет.

Кирьян кивнул. Они сидели у огня и молчали. Герман смотрел в пламя и думал об Эле. О том, как она играла «Светлый дом». О том, как ставила ему чай. О том, как прижала его руку к своей щеке. О том, как кричала: «Я не ненавижу тебя!»

Я иду, Эля. Медленно. Но иду. Я выбрался из ямы. Я свободен. Теперь осталось только одно, освободить тебя. И я это сделаю. Клянусь.

Он допил чай. Поставил кружку. Улыбнулся, теперь уже без намордника, открыто, хотя изуродованные губы слушались плохо. Но улыбка получилась. Первая настоящая улыбка за три месяца. За десять лет.

Он был свободен. И он возвращался к ней.