Грязный Цербер - Виктория Сталь

быть, «пыль» так растянула время. Но вот она стояла на пороге, высокая, худая женщина в дешёвом красном платье. Тёмные волосы собраны в небрежный пучок. Усталые глаза, накрашенные синими тенями. Острые ключицы. Запястья тонкие, с синяками, не от клиентов, от жизни. Она была новенькой. Он не видел её раньше.

— Ты заказывал? — спросила она. Голос низкий, с хрипотцой.

— Нет.

— Бармен сказал, тебе нужно. Я Нина. Можно войти?

Она вошла, не дожидаясь ответа. Села на край дивана. Посмотрела на него, на шрамы, на перекошенный рот, на провалы зубов, на стеклянные от «пыли» глаза. Не поморщилась. Её лицо осталось спокойным, даже сочувственным.

— Ты под «пылью», — сказала она. — Я вижу. Глаза как стёкла. Я такое люблю. Под «пылью» мужики нежные. Не грубые. Не как обычно, — она провела рукой по его плечу. — Я сделаю хорошо. Мягко. Тебе понравится.

— Мне не нужно «хорошо». Мне нужно забыть.

— Все так говорят. А потом просят «хорошо». Я знаю.

Она расстегнула платье. Под ним было простое бельё, дешёвое, застиранное, с торчащей ниткой на бретели. Она была худая, рёбра проступали под кожей, ключицы торчали остро. Одна грудь чуть меньше другой. На животе шрам. Может быть, от операции. Может быть, от ножа. Она не стеснялась.

Герман смотрел на неё и думал об Эле. Об её руках, тонких, но не таких измождённых. Об её ключицах, изящных, а не выступающих. Об её коже, чистой, без шрамов. О том, как она касалась его щеки.

Нет. Не думай. Не сейчас. Ты для этого сюда пришёл. Чтобы не думать. Чтобы забыть. Чтобы вытрахать её из головы.

Нина легла на диван. Протянула к нему руки.

— Иди сюда, — сказала она. — Я тёплая.

Он разделся. Рубашка на пол. Штаны туда же. Она смотрела на его тело, шрамы на груди, шрамы на спине, шрамы на бёдрах, рваный рубец на боку. Её глаза чуть расширились, но лицо осталось спокойным.

— Ты красивый, — сказала она.

— Я страшный.

— Страшный, это когда внутри пусто. А у тебя внутри не пусто. Я вижу.

Он лёг сверху. Она была податливой, тёплой, пахла дешёвым мылом и табаком. Он вошёл в неё и начал двигаться. Медленно. Механически. Закрыл глаза. «Пыль» делала всё далёким, нереальным. Как будто это происходило не с ним. Как будто он смотрел на себя со стороны, на грязного цербера, который трахает проститутку, чтобы забыть женщину, которую не может тронуть.

Нина стонала, не наигранно, а устало, почти лениво. Её руки гладили его спину. Пальцы натыкались на шрамы, обводили их, не боясь. Он двигался и думал.

Я грязный. Я всегда был грязным. Я беру эту женщину, а думаю о другой. О той, которую не могу коснуться. О той, которая выходит замуж через две недели. О той, которая считала мои шаги. О той, которая сказала: «Ты заполнил всё».

Я заполнил всё. А теперь меня выпотрошат. Её увезут. И ничего не останется.

Он кончил быстро, без удовольствия. Скатился с Нины, лёг на спину. Пот заливал глаза. Дыхание было хриплым, частым. Нина потянулась, как кошка, и прижалась к его боку. Её пальцы легли на его грудь, туда, где сердце.

— Ты странный, — сказала она. — Я многих видела. Ты не такой, как они.

— Я такой же. Грязный.

— Грязные не плачут.

— Я не плачу.

— Не сейчас. Но ты плакал. Недавно. У тебя глаза красные.

Герман не ответил. Нина помолчала, потом приподнялась на локте и заглянула ему в лицо.

— Кто она? — спросила она прямо. — Та, из-за кого ты здесь?

— Никто.

— «Никто» не заставляет мужиков пить двойную дозу и трахаться без удовольствия. Я знаю этот взгляд. Ты смотришь сквозь меня. Ты видишь кого-то другого. Кто она?

Герман долго молчал. Потом сказал:

— Принцесса.

— Принцесса?

— Да. Светлая. Чистая. Настоящая. Она играет на фортепиано. Она ставит мне чай. Она считала мои шаги, когда меня вели в карцер. Она коснулась моего лица и сказала, что шрамы, это не страшно.

Нина слушала молча.

— Она выходит замуж через две недели. За чудовище. За человека, который сломает её. А я ничего не могу сделать. Я цербер. Я пёс на цепи. Я должен стоять и смотреть.

— Это дерьмово, — сказала Нина просто.

— Дерьмово.

Она легла обратно. Полежала минуту. Потом сказала:

— Знаешь, я работаю здесь десять лет. Я видела всё. Мужиков, которые бьют. Мужиков, которые плачут. Мужиков, которые кончают и забывают твоё имя через секунду. Но ты первый, кто говорит о своей женщине так. Как будто она святая.

— Она не моя.

— Ты любишь её. Это делает её твоей. Не по закону. Не по контракту. По факту. Ты любишь, значит, она твоя.

Герман смотрел в потолок.

— Я не могу её любить. Мне нельзя. Это запрещено.

— Кем?

— Кланом. Контрактом. Ошейником. Всем.

— А сердцем? — Нина приподняла бровь. — Сердцу кто запрещает?

— Оно само запрещает. Потому что если я позволю себе любить, я не смогу стоять и смотреть, как её увозят. Я сорвусь. Меня убьют. А она останется одна. Так что я лучше буду грязным цербером. Так безопаснее.

Нина вздохнула. Встала с дивана. Оделась, медленно, не спеша.

— Ты дурак, — сказала она без злобы. — Безопасность, это не жизнь. Ты думаешь, я безопасна? Я трахаюсь с незнакомыми мужиками за деньги. Это не безопасно. Это грязно и страшно. Но я живая. А ты нет. Ты мёртвый внутри. Из-за своей безопасности.

Она сунула деньги в карман. У двери обернулась.

— Скажи ей. Пока не поздно. Пока её не увезли. Глупо умирать, не сказав.

— Я не могу.

— Можешь. Ты уже сказал мне. А я никто. Скажи ей.

Она ушла.

Герман остался лежать. «Пыль» ещё действовала, тело было ватным, мысли медленными, мир плыл. Но внутри что-то дрогнуло. Что-то острое, горячее, запретное.

Скажи ей. Пока не поздно.

Я не могу.

Но я хочу.

Он встал. Оделся, медленно, заторможенно. Вышел из комнаты. Прошёл через зал, не глядя на бармена, на проституток, на пьяных матросов, которые орали песни. У выхода надел намордник. Щёлк. Щёлк. Щёлк.

Зверь вернулся. Но зверь был под «пылью». И зверю было всё равно.

_____

В особняк он вернулся затемно.

Часы показывали два ночи. Дом спал. Прислуга разошлась по каморкам. Смотритель уехал в город. Только в гостиной горел камин, Эля, должно быть, забыла потушить. Герман поднялся по лестнице, ноги были ватными, ступеньки плыли. Он держался за перила. «Пыль» ещё не отпустила до конца, мир был зыбким, нереальным, как сон.

Он прошёл мимо своей каморки в подвале, но не остановился. Ноги