Грязный Цербер - Виктория Сталь

Пусто. Гулко. Каждый скрип половиц отдавался в груди. Она встала и подошла к двери, за которой начинался коридор в подвал. Прижалась лбом к холодному дереву. Закрыла глаза. Слушала.

Ничего. Только тишина.

Она думала о том, что происходит в подвале. О разряде. О том, как электричество прошивает его тело. О том, как он падает на бетонный пол. О том, как он, она знала, не кричит. Потому что церберы не кричат. Но ей казалось, что она слышит его крик. Где-то внутри. Под рёбрами.

Я сделала это. Я попросила его снять намордник. Я сказала: «Плевать на карцер». И он снял. И теперь он там. Из-за меня. Он там, в темноте, на бетонном полу, и его бьют током, из-за меня.

Она отошла от двери. Села в кресло. Обхватила колени руками. Сидела и смотрела на огонь.

Я должна ненавидеть его. Он цербер. Он зверь. Он часть системы, которая превратила меня в товар. Я должна бояться его и презирать. Так сказали мне в первый день. Так говорит Клан. Так говорит Романов. Так говорят все.

Но я не ненавижу. Я не боюсь. Я не презираю.

Я... что?

Она не находила слова. Она знала его, но не позволяла себе произнести даже мысленно. Слово было запретным. Опасным. Как разряд. Как ошейник. Как всё в этом доме.

_____

В четыре утра она услышала шаги.

Тяжёлые, неровные. Дверь в коридор открылась. Она вскочила и выбежала в холл.

Герман стоял у входа, опираясь о косяк. Лицо бледное, даже в сером предрассветном свете это было видно. Под глазами чёрные круги. Одежда промокла от пота. На левом виске запёкшаяся кровь. Он едва держался на ногах, но стоял. И смотрел на неё.

— Ты... — она подошла ближе. — Ты живой.

— Живой.

— Что они с тобой сделали?

— Карцер. Десять часов. Пять импульсов. Воспитательный.

Он говорил хрипло, медленно. Голос срывался, видимо, сорвал связки, пока сдерживал крик. Эля подошла ещё ближе. Подняла руку, хотела коснуться его плеча, но отдёрнула. Не из страха перед разрядом. Из страха перед тем, что чувствовала.

— Иди в подвал, — сказала она. — Приведи себя в порядок. А потом возвращайся. Я буду ждать.

Он кивнул и ушёл, приволакивая ногу.

Через полчаса он вернулся. Чистая рубашка, мокрые волосы, он облился холодной водой с головой. На виске пластырь, который он сам кое-как налепил криво. Намордник на месте. Двигался медленно, заторможенно, мышцы ещё не отошли после судорог. Он встал у двери, как всегда. Но Эля покачала головой.

— Сядь. Пожалуйста.

Он сел на стул. Она осталась стоять у окна. За ним занимался рассвет, серый, тусклый, холодный. Моросил дождь. Капли стекали по стеклу, как слёзы.

— Я думала, — сказала она, не оборачиваясь. — Всю ночь, пока тебя не было. Я сидела здесь, у камина, и думала. О Романове. О том, как он сжимал мои руки. О том, что через три недели это будет происходить каждую ночь. Он будет приходить в мою спальню, законно, по праву мужа. И никто не остановит его. Никто не войдёт. Никто не спасёт.

Она помолчала.

— Я должна была думать об этом. Это моя судьба. Так говорит Клан. Так говорит Романов. Так говорит его мать. Я должна смириться. Должна быть послушной. Должна рожать наследников и молчать. Я должна ненавидеть их. И я ненавижу. Но...

Она прижала ладонь к холодному стеклу.

— Всю ночь я думала не о них. О тебе. О том, что тебя нет. Что тебя увели в подвал. Что тебя бьют током, из-за меня. Я стояла у этой двери и слушала. Мне казалось, я слышу твой крик. Но было тихо. Слишком тихо. И тишина была страшнее крика.

Она повернулась к нему.

— Ты не кричал?

— Нет.

— Почему?

— Церберы не кричат. Этому учат в первую очередь. Кричишь, теряешь контроль. Теряешь контроль, умираешь.

— Церберы не приносят таз с водой. Церберы не сидят у постели, когда подопечной снятся кошмары. Церберы не снимают намордник, зная, что их накажут. Ты не цербер. Ты человек. И ты кричишь. Я знаю. Просто не при мне.

Герман молчал. Она отошла от окна и села в кресло напротив него. Ближе, чем обычно. Их разделяло расстояние вытянутой руки. Утренний свет заливал комнату, серый, но ярче, чем час назад.

— Когда тебя уводили, — продолжила она, — я стояла и слушала твои шаги. Вот ты проходишь холл. Вот лестницу. Вот коридор. А потом стало тихо. И тишина звенела в ушах. Я стояла и думала: «А вдруг разряд убьёт его? А вдруг он не вернётся?» И мне стало страшно. Не за себя, — она подняла глаза. — За тебя.

— За меня?

— Да. За тебя. За цербера. За зверя. За мужчину с изуродованным лицом, который приносит мне воду, когда я не прошу. Который сидит в углу, пока я сплю. Который слушает, как я играю. Мне стало страшно, что ты не вернёшься. А потом я поняла кое-что. То, чего не понимала раньше.

Она встала и снова подошла к окну. Спиной к нему. Говорила, глядя на дождь.

— Я думала, ненависть, это когда желаешь смерти. Когда хочешь, чтобы человек исчез, сгнил, умер. Я так ненавидела Клан. Романова. Всех, кто превратил меня в товар. Я представляла, как они умирают, и мне становилось легче. Это была настоящая ненависть. Чистая. Понятная. С ней легко жить.

Она помолчала.

— А с тобой другое. Когда ты ушёл в увольнительную на двое суток, я не спала. Когда тебя увели в карцер, я стояла у двери и считала шаги. Я думала: «Только бы он вернулся. Только бы живой». Это не желание смерти. Это когда тебе не всё равно, жив он или нет. Понимаешь?

Герман смотрел на её спину, тонкую, прямую, напряжённую.

— Это другое, — сказала она. — Это не ненависть. Я не знаю, как назвать. Но это сильнее ненависти. Это сильнее страха. Это сильнее всего, что я чувствовала раньше. И мне страшно от этого. Потому что я не должна. Не должна чувствовать такое. К церберу. К зверю. К человеку с намордником на лице и шрамами под ним.

Она повернулась.

— И я презираю себя за это.

В комнате стало тихо. Дождь за окном усилился. Часы в холле пробили пять.

— Ты о ком? — спросил Герман.

Эля посмотрела на него.

— Ты знаешь о ком.

— Скажи.

— О тебе, — она произнесла это тихо, но без колебаний. Слово повисло в воздухе, короткое, острое, как лезвие. — Я чувствую это к тебе. И я презираю себя за это.

Герман смотрел на