Грязный Цербер - Виктория Сталь

Он допил бутылку и уронил голову на стол. Через минуту захрапел. Герман сидел и смотрел на пустую бутылку.

Он прав. Такие, как я, смотрят. Но я устал смотреть. Я устал стоять. Я устал быть зверем на цепи. Она сказала: «Скажи хоть раз, что ты чувствуешь». Я не могу сказать. Но я могу сделать.

Когда-нибудь сделать.

Он встал. Бросил деньги на стойку. Вышел в ночь.

_____

Он провёл субботу в городе. Спал в дешёвой гостинице, пил в портовом баре, сидел у реки и смотрел на воду. Без намордника. Без ошейника, ошейник был, но он не чувствовал его. Он чувствовал другое.

Я должен что-то сделать. До свадьбы. До того, как её заберут. Я не могу спасти её, Клан сильнее. Но я могу дать ей что-то. Правду. Себя.

Она просила показать лицо. Она приказала. В прошлый раз я снял намордник, и меня наказали. Но она сказала: «Плевать на карцер». Может быть, ей плевать. Может быть, ей правда важно видеть меня. Не цербера. Меня.

Она сказала: «Меня пугает твоя пустота». Но пустоты больше нет. Есть злость. Есть ревность. Есть что-то ещё. То, чего я не называю. То, что нельзя называть.

Он смотрел на воду. Вода текла, серая, холодная, равнодушная. Как Клан. Как система. Как всё, что держало его на цепи.

Я сниму намордник. Когда она прикажет, сниму. И будь что будет.

_____

Он вернулся в особняк в воскресенье утром. Намордник надел у ворот. Щёлк. Щёлк. Щёлк. Зверь вернулся.

В доме было непривычно тихо. Прислуга суетилась, носили коробки, свёртки, вешалки с платьями. Подготовка к свадьбе шла полным ходом. В гостиной стояли два манекена с недошитыми платьями, белое, подвенечное, и серое, для церемонии в Клане. Эля сидела у окна. На ней было простое домашнее платье, волосы распущены. Она смотрела на улицу, но когда он вошёл, обернулась.

— Вернулся.

— Да.

— Пил?

— Да.

— Шлюхи?

— Нет.

Она подняла брови, удивилась.

— Почему?

— Не хотел.

— Хотел чего-то другого?

Он не ответил. Она встала. Подошла к нему. Остановилась в шаге. Солнце из окна падало на её лицо, и Герман видел тени под глазами, она не спала эти двое суток. Как и он.

— Герман. Я думала. Пока тебя не было. Два дня. Думала о том, что ты сказал. О том, что если ты скажешь, что чувствуешь, ты сорвёшься. Тебя убьют. А я останусь одна. Ты сказал: «Пока я здесь, ты не одна». А потом ты ушёл на двое суток. И я осталась одна. И я поняла: ты прав. Без тебя одна. С тобой тоже одна, потому что ты прячешься. За намордником. За ошейником. За приказами.

Она обошла его. Встала у окна. Говорила, не оборачиваясь.

— Ты говоришь, что пустота, это всё, что у тебя есть. Но это неправда. У тебя есть я. Есть этот дом. Есть чай по вечерам. Есть музыка. Есть ночи, когда ты сидишь у моей постели. Это не пустота. Это жизнь. Только ты не живёшь её. Ты прячешься.

Она повернулась.

— Я устала. Я устала быть куклой. Я устала, чтобы мной распоряжались. Я устала, чтобы ты стоял и смотрел. Я хочу видеть тебя. Настоящего.

— Ты видела. В прошлый раз.

— В прошлый раз ты снял намордник по приказу. А потом тебя наказали. Но я не жалею.

— Я тоже не жалею.

Эля посмотрела на него.

— Покажи лицо, — сказала она.

— Опять?

— Да. Я хочу видеть. Я приказываю. Как хозяйка. Сними намордник.

Герман смотрел на неё. Она стояла, прямая, с горящими глазами. В ней не было страха. Только решимость. Та самая, которую он видел в первый день, когда она сказала: «Вы все чудовища». Тогда это было ненависть. Теперь что-то другое.

Он поднял руки к затылку. Пальцы нашли ремешки. Щёлк. Щёлк. Щёлк.

Намордник упал в ладони. Он поднял лицо.

Изуродованное. Перекошенное. Левая сторона, сплошной рубец от скулы до челюсти, угол рта стянут вниз, три зуба отсутствуют, два сверху, один снизу. Ушная раковина, рваный обрубок. Кожа стянута, блестит на свету. Старые ожоги. Следы кастета на надбровной дуге. Лицо человека, который пережил ад и не до конца вернулся.

Эля смотрела.

Долго. Медленно. Она разглядывала каждую деталь, шов на щеке, стянутый рубец, провалы зубов, кривую линию губ. Герман ждал. Ждал отвращения. Ждал страха. Ждал, что она отшатнётся.

Она не отшатнулась.

— Почему ты прячешь это? — спросила она тихо.

— Потому что это уродство. Потому что люди пугаются. Потому что даже шлюхи в «Аду» отводят глаза.

— Я не шлюха из «Ада». Я не люди. Я Эля. И я не боюсь твоих шрамов. Я видела уродство. Настоящее уродство. У матери Романова, у неё идеальное лицо, а внутри гниль. У её сына, красивые руки, а он ими ломает женщин. Вот это уродство. А твоё лицо, это просто лицо. Шрамы, это прошлое. Прошлое не пугает.

Герман смотрел на неё.

— Что же тогда пугает?

Эля сделала шаг. Ещё один. Теперь она стояла так близко, что он чувствовал запах её кожи. Ромашка. Чай. И что-то новое, гнев. Решимость.

— Твоя пустота, — сказала она. — То, как ты смотришь иногда. Как будто тебя нет. Как будто ты уже умер. Вот это страшно. Не лицо. Лицо, это ты. Пустота, это смерть.

— Это не смерть. Это защита.

— От чего?

— От тебя. От того, что я чувствую. Если я перестану быть пустым, если я позволю себе чувствовать, я не смогу стоять и смотреть. Я убью его. Меня казнят. И ты останешься одна. По-настоящему одна.

— Я и так одна.

— Нет. Пока я здесь, нет. Даже с намордником. Даже с пустотой. Я здесь. Я охраняю тебя. Это всё, что я могу.

Эля молчала. Потом подняла руку. Медленно, как тогда, в прошлый раз. Коснулась его щеки, там, где шрам был глубже всего. Пальцы холодили кожу. Разряда не было, она коснулась его лица, не тела без перчатки. Формально нарушение? Может быть. Но ошейник молчал.

— Ты здесь, — сказала она. — Но тебя нет. Ты охраняешь меня, но не говоришь со мной. Ты сидишь у моей постели, но прячешь лицо. Ты пьёшь, но не рассказываешь, что у тебя внутри. Я не хочу так. Я хочу знать. Кто ты. Что ты. Не цербер. Ты.

Она убрала руку.

— Пустота, это всё, что у меня есть, — сказал он. — Я стал цербером, потому что человек во мне умер. В ямах. В Клане. Под ошейником. Я убивал. Я делал