Грязный Цербер - Виктория Сталь

Герман расписался в журнале и вышел. В коридоре остановился. Двое суток. В прошлый раз это означало «Ад», выпивку и женщин. В этот раз он не знал, что это означало. Женщин не хотелось. Пить, да, пить хотелось. И ещё хотелось тишины. И разговора. С тем, кто поймёт.

_____

Он пришёл туда затемно, в пятницу, около десяти. Взял виски. Сел в углу, спиной к стене, лицом к залу. Без намордника, снял его в переулке, сунул в вещевой мешок. Лицо открыто, шрамы, перекошенный рот, провалы зубов. Он не прятался. Здесь все были уродливы, кто снаружи, кто внутри.

Клуб «Ад» жил своей обычной жизнью. Красные лампы, липкий пол, расстроенное пианино в углу, сегодня играл старик с трясущимися руками, повторяя одну и ту же мелодию по кругу. Проститутки сидели вдоль бархатных диванов, старые и молодые, толстые и худые, все с одинаковым выражением скуки на лицах. Матросы из порта пили и орали. Двое грузчиков дрались в углу, их быстро растащили. Дым, шум, вонь дешёвого табака и опиумной пыли.

Герман пил час. Может, два. Проститутки подходили, он отсылал их коротким «нет». Бармен наливал молча, он уже знал этого посетителя. Виски был дешёвый, обжигал горло. Герман пил и думал.

Через месяц. Четыре недели. Двадцать восемь дней. А потом всё. Меня переведут. Её отдадут ему. И я больше никогда её не увижу. Никогда не услышу, как она играет на фортепиано. Никогда не получу от неё стакан чая. Никогда не буду сидеть в углу её спальни и смотреть, как она спит.

Через месяц всё кончится. А пока я должен стоять и смотреть. Как он целует её. Как он трогает её. Как он готовит её к брачной ночи. Я должен стоять. Потому что приказ. Потому что ошейник. Потому что если я дёрнусь, меня убьют.

Но если я не дёрнусь, убьют её. Не тело. Душу. Он сломает её. Он сказал, «у меня есть методы». И она знает. Она видела его мать. Она знает, что её ждёт. И всё равно говорит: «Я согласна». Потому что выбора нет. Потому что Клан. Потому что система.

Я ненавижу систему. Я ненавижу Клан. Я ненавижу Романова. Я ненавижу себя за то, что стою и смотрю.

Он выпил ещё.

В клуб ввалился Кирьян.

Герман узнал его сразу, по походке, по голосу, по тому, как он двигался: враскачку, как медведь, расталкивая всех плечами. Кирьян был здоровенным мужиком, с каштановыми волосами собранными в хвост, шрамы на лице от когтей, руки-кувалды. Они дрались вместе в ямах года три назад, до того как Герман попал в Клан. Кирьян выжил, выбрался, ушёл в наёмники, иногда брал заказы у тёмных дельцов из порта. Встречались они редко, случайно, всегда здесь, в «Аду». Пили, говорили ни о чём. Иногда этого было достаточно.

— Цербер! — заорал Кирьян через весь зал. — Сука! Живой!

Он подошёл, хлопнул Германа по плечу так, что стул скрипнул. Плюхнулся напротив. От него пахло перегаром, кожей, металлом и кровью, свежей, чужой. На костяшках свежие ссадины. Глаза блестели, пьяные, злые.

— Кирьян.

— Выглядишь как дерьмо. Пьёшь что? Виски? Давай сюда.

Он перехватил бутылку, налил себе в стакан Германа, выпил залпом. Крякнул. Вытер губы рукавом.

— Слышал, ты теперь при богатых. Особняк, девочка, всё такое. Как она? Хорошенькая?

Герман промолчал. Кирьян заржал.

— Молчишь. Значит, хорошенькая. Все вы, церберы, одинаковые. Приставят к юбке, и всё, мозги отшибает. Слышал, её замуж выдают? За Романова? Я знаю такого. Скользкий тип. Бабы говорят, он с ними такое вытворяет...

Он подался вперёд. Глаза блестели.

— Говорят, у него в поместье целый подвал для этого. Комнаты специальные. Девок туда водят, и не только шлюх, нормальных тоже, которые ему приглянулись. Он их привязывает. Ремнями. К станку. И делает что хочет. Часами. Говорят, он любит, чтобы они плакали. Чтобы умоляли. Чтобы кричали. Особенно невест. Особенно чистых.

Герман сжал стакан. Стекло хрустнуло, пошла трещина. Он разжал пальцы.

— А твоя-то, — продолжал Кирьян, не замечая, — говорят, совсем девочка. Беленькая. Тоненькая. Бёдра узкие, но для первой брачной ночи это не страшно, он их разрабатывать умеет. Ты не представляешь, что он с ней сделает. За месяц так обработает, ты не узнаешь. Будет шёлковой. Будет на коленях стоять и рот открывать по команде. Будет плакать и благодарить. Он умеет. Мастер. У него уже три жены было, все сбежали. Одна в психушке теперь. Другая в могиле. А третья...

— Заткнись.

— Чего? — Кирьян уставился на него мутными глазами. — Ты чего, цербер? Я же просто так. По-дружески. Предупреждаю. Не привязывайся к ней. Всё равно ведь заберут. Всё равно поимеют. А ты смотреть будешь. И ничего не сделаешь. Потому что ты цербер. Ты никто. Пёс на цепи. Красивая девочка не для таких.

Герман поднял глаза. Кирьян осёкся. Даже сквозь пьяный туман он увидел что-то в его взгляде, что-то такое, от чего старый боец инстинктивно отодвинулся.

— Ты чего? — спросил он тише. — Ты только не это... не смотри так. Я ж предупредить хотел. По-дружески.

— Я понял.

— Ну и ладно, — Кирьян налил себе ещё. — Давай лучше выпьем. За старые времена. Помнишь, как мы с тобой в яме Гнилого завалили? Помнишь?

Герман помнил. Подпольная яма в портовом районе. Грязь, кровь, факелы по стенам. Гнилой, здоровенный детина с титановыми зубами, он убил троих до них. Они с Кирьяном работали в паре: Кирьян отвлёк, Герман сломал ему шею. Три минуты. Рекорд.

— Помню.

— Вот это было время, — Кирьян мечтательно закатил глаза. — Никаких ошейников. Никаких приказов. Дерёшься, живёшь. Проиграл, сдох. Всё честно. А теперь что? Ты стоишь у двери и смотришь, как чужой мужик твою бабу лапает.

— Она не моя.

— Ага. Расскажи кому другому. Я же вижу. Я старый, цербер, я всё вижу. У тебя глаза как у волка, когда у него волчицу отнимают. Ты бы его порвал, если бы мог. Но не можешь. Потому что ошейник. Потому что система.

Кирьян выпил. Помолчал.

— Знаешь, что я думаю? Может, оно и к лучшему. Ты зверь. Она принцесса. Вы из разных миров. Даже если бы не было ошейника, ты бы её испачкал. Испортил бы. А так она достанется тому, кто её достоин. Романову.

Герман молчал. Кирьян пил.

— Хотя нет, — добавил он, икая. — Романов, гнида. Лучше бы тебе. Ты бы её хоть не мучил. Просто трахнул бы и всё. А этот, он душу вынет. Но такие, как