Грязный Цербер - Виктория Сталь

— Когда?

— Вчера ночью. Когда ты вошёл без колебаний. Когда ты сказал «хорошо» на мою просьбу. Когда я поняла, что ты придёшь, даже если я не попрошу.

Она помолчала. Потом добавила:

— Я всё равно тебя ненавижу. Но теперь за другое.

— За что?

— За то, что ты заставляешь меня думать о тебе. Постоянно. Даже когда я не хочу. Особенно когда не хочу.

Герман смотрел в тарелку. Яичница стыла.

— Я тоже, — сказал он.

— Что тоже?

— Думаю о тебе. Постоянно. Даже когда не хочу. Особенно когда не хочу.

В столовой стало тихо. Часы пробили девять. Солнце залило стол. Эля смотрела на него. Он смотрел в тарелку.

— Тогда мы квиты, — сказала она наконец.

— Квиты.

Она встала и ушла в гостиную. Через минуту оттуда полилась музыка, не «Светлый дом», что-то новое. Более светлое. Почти весёлое.

Герман слушал.

Оба ненавидели себя за это.

Но ничего не могли поделать.

Глава 16. Голос

Новость пришла в четверг.

Романов приехал без предупреждения, как всегда, с хозяйским видом, с букетом белых роз и с тонкой кожаной папкой под мышкой. Герман стоял у дверей особняка, когда чёрный автомобиль подкатил к крыльцу. Было одиннадцать утра. Солнце стояло высоко, но воздух оставался холодным, ветер с севера гнал по гравийной дорожке сухие листья. Романов вышел из машины, поправил пальто, улыбнулся ему, как старому знакомому.

— Пёс. Всё стоишь? Молодец. Доложи хозяйке, жених прибыл.

Герман не двинулся. Романов хмыкнул и прошёл внутрь сам.

В гостиной их уже ждали. Эля сидела в кресле у камина, прямая, бледная, с застывшим лицом. На ней было серое домашнее платье, волосы собраны в простой узел. Когда Романов вошёл, она встала. Медленно. Как заводная кукла. Герман заметил, как побелели её пальцы на подлокотнике, как дёрнулся уголок губ, единственный признак жизни.

— Элеонора, дорогая, — Романов поцеловал ей руку, долго, влажно, на секунду дольше приличий. Его губы задержались на её коже, и Герман увидел, как он прикрыл глаза, вдыхая её запах. — У меня прекрасные новости. Матушка одобрила дату. Свадьба, двадцать пятого числа следующего месяца. Всё решено.

Он открыл папку. Достал бумаги, приглашения с золотым тиснением, списки гостей на пяти страницах, план церемонии с пометками. Разложил на столике. Эля смотрела на них, не двигаясь.

— Двадцать пятого? — её голос был ровным. — Это же меньше чем через месяц.

— Именно. Четыре недели и три дня, если быть точным, — Романов улыбнулся. — Матушка считает, что тянуть незачем. Вы готовы. Я готов. Клан одобрил. Осталось только ваше согласие, но оно, полагаю, формальность.

Он взял её за подбородок. Повернул лицо к себе.

— Вы же согласны, дорогая?

— Да, — сказала она. — Я согласна.

Слово упало как камень. Герман услышал его. Эля не смотрела на него, она смотрела в глаза Романову, прямо, не мигая.

— Вот и славно, — Романов отпустил её подбородок. — Через месяц вы станете моей женой. И тогда мы наверстаем всё, что упустили. Всё.

Он обернулся к Герману.

— Цербер, кстати. После свадьбы тебя переведут. Мне охрана не нужна, я сам справлюсь со своей женой, — он усмехнулся. — У меня есть методы.

Эля бросила взгляд на Германа. Быстрый, почти незаметный. Но он увидел. В этом взгляде был страх, не перед Романовым, не перед свадьбой. Перед тем, что его уберут. Перед тем, что она останется одна с этим человеком и его методами.

— Я думала, у меня будет больше времени, — сказала она.

— Время, роскошь, дорогая. Клан торопит. Нужны наследники. Вы же понимаете, ваша главная задача родить наследников, — он подошёл к ней вплотную, положил руки на талию. Пальцы сжали ткань платья. — Через месяц вы будете моей. А пока привыкайте.

Он наклонился и поцеловал её в шею. Открыто, влажно. Его губы двигались по коже, от уха к плечу. Эля замерла. Её глаза встретились с глазами Германа. В них стояла мольба, та же, что и в прошлый раз. «Сделай хоть что-нибудь».

Герман сжал кулаки. Ошейник нагрелся, предупредительно, игольчато. Он чувствовал, как пульс бьётся в висках. Чувствовал, как что-то ржавое проворачивается в груди. Чувствовал, как хочется оторвать руки Романова от её талии.

Он стоял.

Романов наконец отстранился. Провёл пальцем по её скуле.

— Через месяц, — повторил он. — Считайте дни, дорогая.

Он собрал бумаги в папку, кивнул Герману, «проводи», и вышел. Герман проводил его до двери. У порога Романов обернулся.

— Знаешь, пёс, я даже рад, что тебя уберут. Ты слишком пристально смотришь за моей невестой. В прошлый раз я заметил. И в этот раз заметил. Ты смотришь как мужик, а не как цербер. Это плохо. Для тебя плохо.

Он похлопал Германа по щеке, по металлу намордника. Звук вышел глухой, как пощёчина.

— Ничего. Через месяц ты будешь далеко. А она в моей постели. Всё будет правильно.

Он ушёл. Автомобиль укатил.

Герман закрыл дверь и пошёл в гостиную.

Эля стояла там же, где он её оставил. Смотрела в стену. В руке смятое приглашение. Она не заметила, как скомкала его.

— Через месяц, — сказала она в пустоту. — Он переведёт тебя.

— Знаю.

— Ты будешь где-то ещё. Охранять кого-то ещё.

— Да.

— А я буду здесь. С ним. В его доме. В его постели. С его методами.

Герман молчал. Эля повернулась к нему. Её глаза были сухими, ни слезинки. Только злость. Чистая, горячая, беспомощная злость.

— Ты опять стоял. Опять. Он целовал меня при тебе. Он сказал, что тебя уберут. Он сказал про методы. А ты стоял.

— Мне нечего сказать.

— Скажи хоть что-нибудь! — она швырнула смятое приглашение в него. Бумага ударилась о грудь и упала на пол. — Скажи, что тебе не всё равно! Скажи, что ты не хочешь уходить! Скажи хоть раз в жизни то, что ты чувствуешь!

Герман наклонился, поднял приглашение. Расправил. Положил на столик.

— Я не могу, — сказал он. — Ты знаешь, почему.

— Ошейник?

— Не только.

Она смотрела на него. Ждала.

— Если я скажу то, что чувствую, — продолжил он, — я не смогу стоять и смотреть, как он трогает тебя. Я сорвусь. Меня убьют. А ты останешься одна.

— Я и так одна.

— Нет. Пока я здесь, нет.

Эля замолчала. Смотрела на него долго. Потом отвернулась к окну.

— Уйди.

Он ушёл.

_____

Вечером того же дня смотритель вызвал Германа в кабинет.

— Увольнительная. Двое суток. С завтрашнего утра.

Герман поднял брови. Смотритель не смотрел на него, перебирал бумаги.

— Почему?

— Приказ из Центра. Объекту предписана подготовка к свадьбе. Примерки платья, консультации с