Грязный Цербер - Виктория Сталь

— Меня не заберут, — сказал Герман.

— Что?

— Ты боишься, что заберут. Я здесь, чтобы охранять. Охрана, это обратное.

Эля долго смотрела на него. Потом кивнула.

— Да. Наверное.

Она помолчала. Затем сказала:

— Я хочу спросить. Можно?

— Спрашивай.

— Ты можешь не отвечать. Если ошейник...

— Спрашивай.

Она набрала воздуха.

— Почему ты носишь его? Намордник. Даже когда я сплю. Даже когда я не вижу. Ты снимаешь его только на выезде. А здесь никогда. Почему?

Герман молчал. Вопрос повис в воздухе. Простой вопрос. Сложный ответ.

— Я спросила.

— Потому что ты боишься меня без него.

— Я боюсь тебя и с ним.

— Тогда тем более.

Эля повернулась к нему. Их глаза встретились.

— Но сейчас уже меньше.

Он не ответил. Она не отводила взгляда.

— Раньше я боялась тебя всё время, — сказала она тихо. — Каждую секунду. Я ставила ширму. Я приказывала тебе стоять за дверью. Я плакала по ночам и знала, что ты слышишь. Я вздрагивала от каждого твоего шага. Я думала: «Он зверь. Он разорвёт меня, как только я ослаблю бдительность». А теперь...

Она запнулась.

— Теперь я боюсь меньше. Не знаю, когда это изменилось. Может быть, когда ты сидел со мной во время лихорадки и не убирал руку, хотя тебя било током. Может быть, когда ты смотрел на Романова и ломал карандаш, но ничего не делал, не из трусости, а потому что не мог. Может быть, когда слушал, как я играю «Светлый дом», и сказал, что это было красиво.

Она опустила глаза.

— Ты страшный. Ты грязный. Ты делаешь ужасные вещи. Это правда. Но ты не зверь. Звери не ломают карандаши от бессилия. Звери не слушают музыку. Звери не терпят боль только ради того, чтобы девочка во сне не кричала.

Герман молчал. Смотрел на неё.

— Сними намордник, — сказала она вдруг.

— Зачем?

— Я хочу видеть твоё лицо. Я хочу видеть, кому я говорю это.

Герман покачал головой.

— Не могу.

— Почему? Я же уже видела. В прошлый раз.

— В прошлый раз был приказ. И мне потом вкатили десять часов карцера. Смотритель сказал: ещё раз снимешь при подопечной без разрешения Центра, разряд через ошейник. Десятикратный.

Эля опустила глаза.

— Я не знала.

— Теперь знаешь.

— Прости.

— Не извиняйся. Это ты здесь пленница, а не я.

Эля подняла голову. Посмотрела на него долгим взглядом.

— Мы оба пленники, — сказала она. — Просто цепи разные. У меня жених и тётки в бриллиантах. У тебя ошейник и смотритель. Но мы оба заперты в этом доме. И оба не можем сказать то, что хотим.

Она протянула руку. Не к лицу, к его руке, лежащей на колене. Коснулась пальцев. Перчатка. Разряда нет. Но он чувствовал тепло её кожи через ткань. Она не убирала руку. Просто держалась за его пальцы. Легко. Как за перила.

— Ты говоришь, что носишь это, потому что я боюсь, — сказала она. — Но это неправда. Ты носишь это, потому что сам боишься. Не меня. Себя.

Герман молчал.

— Ты боишься, что если снимешь его, ты перестанешь быть цербером. Станешь человеком. А человеку больно. Человек хочет. Человек страдает. Человек привязывается. А цербер нет. Цербер выполняет приказы. Так проще. Так безопаснее.

— Так и есть, — сказал он.

— Но ты уже не цербер. Ты уже человек. Даже в наморднике. Даже с ошейником. Даже после всего, что с тобой сделали. Ты человек. Я это знаю.

— Откуда?

Она помедлила. Потом сказала, тихо, едва слышно:

— Потому что иначе мне не было бы больно думать о тебе.

Она убрала руку.

— Зверя не ревнуют.

Герман поднял глаза. Она сидела, снова глядя в огонь. Сказала это и замолчала, будто ничего не произошло. Будто это было самое обычное слово. Но оно повисло в воздухе, тяжёлое, горячее. Она не знала о его ревности. Она говорила о своей. И от этого ему стало ещё тяжелее. И ещё легче. Одновременно.

Треск углей. Часы пробили десять.

— Я не хочу, чтобы ты носил его, когда мы одни, — сказала она тихо. — Но я понимаю. Не снимай. Просто знай: я больше не боюсь. Тебя не боюсь.

Герман смотрел на неё. Намордник был на месте. Холодный. Тяжёлый. Но ему вдруг показалось, что прутья стали чуть шире. Чуть легче. Как будто между ними пробился воздух.

— Я знаю, — сказал он.

— Откуда?

— Ты ставишь мне чай.

Она не ответила. Но уголок её губ дрогнул, не улыбка, но почти. Она встала. Подошла к двери спальни. Остановилась.

— Герман.

— Да.

— Тот вопрос... почему ты носишь его. Ты ответил: «Потому что ты боишься». Это только половина правды. Вторая половина, потому что ты сам боишься. Я это поняла. И я больше не боюсь. Так что... может быть, когда-нибудь и ты перестанешь.

Она взялась за ручку двери. Потом добавила, не оборачиваясь:

— Я знаю, что ты делал в эти три дня. Ты пил. Ты был с женщинами. Много. Это твоё дело. Но я хочу, чтобы ты знал: я не спрашиваю, кто они были. Мне всё равно, сколько их было и как они выглядели. Это не имеет значения.

— Почему?

— Потому что ты вернулся, — она открыла дверь. — Ты всегда возвращаешься. И это единственное, что имеет значение.

Дверь закрылась.

_____

Он остался в гостиной. Смотрел на догорающие угли. Намордник нагрелся от дыхания. Он сидел неподвижно, держа в памяти ощущение её пальцев на своей руке. Тепло. Лёгкость. Почти невесомость.

Она сказала: «Я больше не боюсь».

Она сказала: «Ты человек».

Она сказала: «Зверя не ревнуют».

Она сказала: «Ты всегда возвращаешься. И это единственное, что имеет значение».

Он сжал и разжал кулаки. Встал. Подошёл к её двери. Опустился на пол. Прислонился спиной к косяку. Закрыл глаза. За дверью было тихо, она не спала, он слышал её дыхание. Слишком частое. Она тоже слышала его.

Они молчали. Она в своей постели. Он на полу у её двери. Между ними дерево и намордник. И три слова, которые он не мог сказать.

Я вернулся к тебе. Не в особняк. К тебе.

Он не сказал это вслух. Но подумал, впервые за долгое время. Ошейник молчал. Может быть, мысли ещё не были под запретом. Может быть, система дала сбой. А может быть, тот, кто создавал правила, просто не предусмотрел, что цербер способен на такое.

Оба делали вид, что этого разговора не было.

Но она больше не ставила ширму. А он больше не считал шаги до её двери. Он просто знал: она здесь. И она больше не боится.

Этого