Грязный Цербер - Виктория Сталь

Семьдесят два часа я был человеком. Грязным, пьяным, блядливым, но человеком. Я спал с женщинами. Я пил. Я говорил вслух. Я спросил «почему я ревную её», и это был первый настоящий вопрос за много лет. А теперь я снова надену это. И снова стану зверем.

Он поднял намордник. Прижал к лицу. Металл холодил шрамы. Застегнул ремешки на затылке. Щёлк. Щёлк. Щёлк.

В витрине напротив отразился силуэт. Мужчина с изуродованным лицом и стальной клеткой на челюсти.

— Зверь вернулся, — сказал он своему отражению. Голос из-под намордника звучал глухо, нечеловечески. — Добро пожаловать домой, цербер.

Он оттолкнулся от стены и пошёл. Вверх по улице, к особняку. С каждым шагом походка становилась твёрже. Спина распрямлялась. Взгляд тускнел, затягивался привычной плёнкой пустоты.

Он шёл к ней.

Он шёл, зная теперь то, чего не знал раньше. Зная слово. Ревность. Грязная, жгучая, безнадёжная. Она жила в нём теперь, как вторая кровь. Как разряд под кожей.

Он вернётся в особняк. Встанет у двери. Будет слушать её дыхание. Смотреть, как она ставит второй стакан чая. И ничего не скажет. Никогда.

Но теперь он знает.

Я ревную её. Я, грязный цербер. Я ревную чистую девочку, которая ненавидит меня. И это никогда не пройдёт.

Он остановился у ворот особняка. Нажал кнопку звонка. За стальной решёткой залаяли собаки.

Он вернулся.

Глава 14. Первый вопрос

Она вернулась во вторник, в сумерках.

Герман ждал с полудня, стоял у дверей особняка, как вкопанный. Утро он провёл в подвале, отмокая после трёх дней в «Аду». Смотритель встретил его на рассвете, едва он переступил порог.

— Явился, — старик оглядел его с брезгливостью. — Пьяный. Грязный. Провонял борделем. Приведи себя в порядок. Через четыре часа привезут объект.

Герман молча спустился в подвал. Там, в крошечной каморке с ржавым умывальником, он стянул пропотевшую одежду и встал под ледяную воду. Вода текла по шрамам, по свежим царапинам на спине, чьи-то ногти, он не помнил чьи. Он тёр кожу жёсткой мочалкой, пытаясь смыть запах чужих женщин. Запах дешёвых духов, пота, табака, опиумной пыли. Запах «Ада».

Не смывался.

Он тёр ещё. Кожа покраснела, старые рубцы побелели по краям. Вода стекала в слив ржавыми ручейками. Он смотрел на свои руки, шрамы, мозоли, сломанные ногти. Эти руки вчера лапали толстую проститутку. Позавчера старую. Ещё раньше молодую, с синяком на запястье. И ещё одну, красивую, которая говорила с ним после, которая спросила: «Кто она?»

Он не ответил тогда. Но имя звучало в голове. Постоянно. Как набат.

Эля. Эля. Эля.

Он закрыл кран. Вытерся грубой тканью. Надел чистую форму, чёрные штаны, чёрная рубашка, перчатки. Застегнул ошейник. Взял намордник. Подержал в руках. Металл холодил ладони.

Я грязный. Она возвращается. Я буду стоять и смотреть на неё. А она будет знать, где я был.

Он надел намордник. Щёлк. Щёлк. Щёлк. Зверь вернулся на пост.

В полдень он уже стоял у дверей. Солнце поднялось высоко, но воздух оставался холодным. Ветер трепал голые ветки деревьев в саду. Герман стоял неподвижно. Он умел ждать. Ждать, это всё, чему его научили за десять лет службы. Ждать приказа. Ждать наказания. Ждать смерти.

Ждать её.

Автомобиль он услышал издалека. Низкий, тяжёлый гул мотора, который ни с чем не спутаешь. Машина Романова. Сердце ударило чаще, ошейник зафиксировал пульс, но промолчал. Пока.

Машина остановилась у крыльца. Первым вышел Романов, в том же светлом пальто, с той же хозяйскою усмешкой. Он обошёл автомобиль, открыл дверцу для Эли, подал руку. Она вышла медленно, серая тень, а не живая девушка. Серое дорожное платье измялось в дороге. Жемчужная нитка на шее поблёскивала в закатном свете. Волосы убраны в тугой узел, не её причёска, чужая. Так носят замужние женщины её круга.

Эля поднялась на крыльцо. Она не взглянула на Германа. Прошла мимо, как мимо предмета. От неё пахло не ромашкой и чаем, а чужими духами, тяжёлыми, сладкими, с мускусной нотой. Духи матери Романова. И ещё табаком. И ещё кожей автомобильных сидений. И ещё страхом. Её собственным, родным запахом, который Герман научился различать под любыми слоями.

Романов задержался у двери. Повернулся к Герману.

— Пёс. Ждал?

Герман не ответил.

— Она молодцом. Матери понравилась, — он говорил так, будто хвалил породистую суку. — Таз узковат, но это поправимо. Откормим. Рожать будет как миленькая.

Он хлопнул Германа по плечу и ушёл. Автомобиль укатил.

Герман закрыл дверь и пошёл в дом.

_____

Эля сидела в гостиной.

Она не зажгла свет. Только камин, угасающие угли бросали красные отсветы на стены. Она сидела в кресле, подобрав ноги, и смотрела в огонь. Жемчужную нитку она сняла, та лежала на столике рядом, скрученная змеёй. Платье расстегнула на верхнюю пуговицу. Волосы распустила, они рассыпались по плечам.

Герман вошёл и встал у двери. Она не обернулась.

— Вернулась, — сказал он.

— Как видишь.

Молчание. Треск углей. Часы в холле пробили восемь.

— Есть хочешь?

— Нет.

— Чай?

— Нет.

Он стоял. Она сидела. Между ними пять шагов и три дня.

— Ты пил, — сказала она. Голос ровный, без эмоций.

— Да.

— Все три дня.

— Да.

— И шлюх...

Она не договорила. Слово повисло в воздухе.

— Да, — сказал Герман.

Эля повернула голову. В красном свете лицо казалось вырезанным из мрамора, бледное, неподвижное, с чёткими тенями под скулами.

— Ты не отрицаешь.

— Нет.

— Почему?

— Церберы не лгут.

— Лжёшь, — она отвернулась к огню. — Все лгут. Ты лжёшь мне каждый раз, когда говоришь, что тебе всё равно.

Герман не ответил. Он смотрел на жемчужную нитку на столике. Тонкая цепочка. Старое серебро. Двадцать три жемчужины, он сосчитал. Одна надтреснута.

— Расскажи, — сказал он.

Эля не обернулась.

— Что рассказать?

— Три дня. Что там было.

Она помолчала. Затем заговорила, ровным, безжизненным голосом, глядя в камин.

— Они живут в большом доме. За городом. Три этажа, колонны, зимний сад. Я никогда не видела таких домов, только на картинках. Мать Романова, старая женщина с лицом как у ястреба. Она смотрела на меня и улыбалась. Всё время улыбалась. А глаза холодные. Как у оценщика.

Эля взяла жемчужную нитку со столика, повертела в пальцах.

— Меня осматривали. Как вещь. Как лошадь. Сначала мать. Она попросила меня раздеться. «Я должна видеть, что вы в порядке, милочка. Я должна видеть, что вы способны дать моему сыну наследников». Я стояла в одной сорочке, а она ходила вокруг и смотрела. Трогала мои бёдра. Просила повернуться. Наклониться. Поднять руки.

Герман стоял неподвижно. Лицо за намордником каменное. Кулаки сжаты.