Грязный Цербер - Виктория Сталь

— Вы напряжены, — он взял её за плечи. — Расслабьтесь. Мы должны узнать друг друга ближе. Гораздо ближе.

Его руки гладили её плечи. Спустились к локтям. Вернулись. Задержались на шее. Пальцы отодвинули край ворота, совсем чуть-чуть, открывая ключицу.

— Красивая кожа. Белая. Я люблю белую кожу.

Эля зажмурилась. Её взгляд метнулся к Герману. В глазах мольба. Отчаянная, беззвучная. «Сделай хоть что-нибудь. Зарычи. Ударь. Посмотри на него так, чтобы он испугался».

Я смотрю на неё. Она просит. Она просит меня, зверя, монстра, грязного цербера. Она просит меня о защите. А я стою. Я, который убивал голыми руками. Я, который выжил в ямах. Я, который не боится смерти. Я стою и смотрю, как чужой мужчина лапает её. Потому что приказ. Потому что ошейник. Потому что если я дёрнусь, меня вырубит, и я даже не увижу, что он сделает дальше.

Но я вижу сейчас. Я вижу его пальцы на её ключице. Я вижу, как она дрожит. Я вижу, как её глаза умоляют меня.

И я ничего не делаю.

Господи, пусть она меня простит.

Романов наклонился. Его губы коснулись её виска. Затем скулы. Медленно, пробуя на вкус.

— Лаванда. И ещё что-то... ромашка? Вы пахнете как аптека. Невинно. Я люблю невинных.

Он отступил. Эля выдохнула. Первая атака закончилась. Но Герман знал: это только начало.

_____

Ужин. Столовая. Свечи.

Романов говорил много. О своих поместьях, три в разных регионах. О политике Клана, «старики теряют хватку, молодые должны брать своё». О том, как обустроит их будущий дом, «большая спальня, окна на юг, дети любят солнце». Эля кивала. Иногда отвечала «да» или «конечно». Её тарелка осталась почти нетронутой.

— Вы не едите, — заметил Романов.

— Не голодна.

— Вам нужно есть больше. Я не люблю слишком худых женщин. В женщине должна быть полнота жизни, — он протянул руку и накрыл её ладонь. Пальцы скользнули под манжету, погладили запястье. — И полнота страсти.

Эля не ответила. Романов поднёс её руку к губам и поцеловал ладонь, мокро, долго. Его язык коснулся её кожи.

Герман сломал карандаш пополам. Звук был тихим, но Эля услышала. Она вздрогнула и посмотрела на него. Их глаза встретились. Он увидел: она поняла. Она видела его сжатые кулаки. Видела желваки, ходящие под намордником. Видела, что ему не всё равно.

И всё же он стоял.

Раньше я ломал только чужие кости. Теперь канцелярские принадлежности. Вот до чего она меня довела. Я, цербер, убийца, зверь, я ломаю карандаши, потому что не могу сломать ему пальцы. Какая жалкая замена. Какая ничтожная.

Но если я сломаю ему пальцы, меня убьют. Не сразу. Сначала вырубят разрядом. Потом отволокут в подвал. Потом будут пытать, долго, изобретательно. А потом убьют. И она останется одна. Совсем одна. С ним.

Я не могу сломать ему пальцы. Пока не могу. Пока она не в безопасности. Пока у меня нет плана.

Но когда-нибудь. Когда-нибудь я сломаю ему не только пальцы.

_____

После ужина музыка. Романов попросил Элю сыграть.

Она села за старое фортепиано. Пальцы нашли клавиши. Полилась простая мелодия, колыбельная, детская, грустная. Герман слышал её впервые в жизни. Она была красивой.

Романов сел рядом на банкетку. Слишком близко. Его бедро прижалось к бедру Эли. Его рука легла на спинку стула позади неё. Затем на её плечо. Затем на талию.

Эля сбилась. Но продолжила играть.

Рука Романова гладила талию. Скользнула ниже, по бедру. Пальцы сжали ткань платья. Смяли. Разжали. Погладили снова, медленно, изучающе.

— Продолжайте, — прошептал он ей на ухо. — Я слушаю.

Он наклонился и поцеловал её шею. Открыто, влажно. Его губы двигались вниз, от уха к плечу. Его рука с талии поднялась выше, к груди. Остановилась у края декольте.

Я чувствую запах его слюны на её коже. Кислый. Чужой. Он пачкает её. Мою Элю. Мою чистую девочку. Он оставляет на ней свой запах, свои прикосновения, свои права. А я стою и смотрю. Я должен запомнить. Запомнить каждое его движение. Каждое место, которого он коснулся. Потому что когда-нибудь я за каждое из них сломаю ему по кости.

Его рука у её груди. Пальцы на грани приличий. Ещё секунда, и он залезет под ткань.

Эля перестала играть. В гостиной повисла тишина, нарушаемая только потрескиванием камина и частым дыханием девушки.

— Пожалуйста, — сказала она. — Не здесь.

— Где скажешь, — Романов убрал руку. Медленно, нехотя. — У нас будет много времени. Вся жизнь впереди.

Он встал и отошёл к камину. Эля осталась сидеть у фортепиано. Её пальцы всё ещё лежали на клавишах. Плечи дрожали.

Герман видел: она плачет. Беззвучно. Слёзы катились по щекам и падали на клавиши. Она не утирала их.

_____

Десять вечера. Романов засобирался.

— Благодарю за прекрасный вечер, — он уже стоял в прихожей, застёгивая пальто. — Я навещу вас через неделю. Надеюсь, вы будете более расположены. Более раскованны. В конце концов, нам предстоит делить постель.

Эля стояла у лестницы. Молча. Красное пятно на шее, там, где он целовал. И ещё одно на запястье. Засосы. Метки.

— Проводи гостя, — бросила она Герману.

Он пошёл за Романовым к выходу. У двери тот обернулся.

— Знаешь, пёс, — его голос был тихим, интимным. — А я думал, ты сорвёшься. Честно. Ждал. Хотел посмотреть, как тебя вырубит. Говорят, это забавное зрелище. Но ты молодец. Выдрессированный.

Он похлопал Германа по щеке, по металлу намордника. Звук вышел глухим, как пощёчина.

— Передай Главе, отличная работа. Девочка просто прелесть. Я долго ждал этого приобретения.

Он вышел в ночь. Автомобиль заурчал и укатил.

Герман закрыл дверь. Прислонился к ней спиной. Постоял минуту. Две. Затем медленно сполз по двери на пол. Сжал голову руками. Из горла вырвался звук, низкий, глухой, похожий на вой. Он задавил его. Встал. И пошёл наверх.

_____

Эля ждала у двери спальни. Лицо белое, мокрое от слёз. Пятно на шее горело красным.

— Ты.

Она отлепилась от стены и пошла на него. Её голос сорвался на крик:

— Ты трус! Ты грязный, жалкий, безвольный трус! Ты стоял и смотрел! Он трогал меня везде! Везде!

Она хватала себя за плечи, за шею, за талию, там, где были его руки.

— Здесь! Здесь! Здесь! И здесь! — её пальцы впились в подол платья. — Он бы залез под платье, если бы я не попросила! И залезет! Через неделю! Ты это знаешь!

— Знаю.

— Ты стоял и смотрел! Ты цербер! Ты зверь! Ты должен был защищать меня! Ты сказал, «звери не бьют своих». А свои что делают?! Свои