Грязный Цербер - Виктория Сталь

Они пили молча. За окном темнело. Вороны устраивались на ночлег, переругиваясь сонными голосами. Где-то внизу хлопнула дверь, охранник вышел на обход. В комнате пахло ромашковым маслом, чаем и унижением. Но чай был горячим. И он пил его вместе с ней. И это было единственное, что сейчас имело значение.

— Ты слышал, — сказала она, не спрашивая.

— Да.

— Всё?

— Да.

Она кивнула. Поставила пустой стакан на тумбочку. Посмотрела на его правую перчатку, ту, где расползалось тёмное пятно.

— Ты сломал стул.

— Починю.

— И руку опять разбил.

— Заживёт.

Эля повернулась к нему. В полумраке её глаза казались огромными. Ледяными. Но в самой глубине, там, куда он редко заглядывал, что-то мерцало. Что-то, похожее на тлеющий уголёк.

— Завтра, — сказала она. — Ты будешь стоять у двери. Он войдёт. Будет говорить. Смотреть. Трогать, может быть. Ты ничего не сделаешь, до тех пор, пока он не переступит черту. Но когда переступит...

— Я убью его.

— Да. И ты знаешь, что это значит для тебя.

— Знаю. Контракт. Разряд. Казнь. Мне всё равно.

Эля смотрела на него. На его сломанный стул. На его разбитую, кровоточащую руку, которую он даже не потрудился перевязать. На его намордник, за которым пряталось лицо, изуродованное человеком, которого он искал семь лет. Он мог бы отказаться от всего этого. Мог бы уйти. Мог бы просто стоять и ничего не делать, контракт разрешал. Но он выбрал другое. Он выбрал её. Не месть. Не имя. Её.

— Ты дурак, — сказала она.

— Знаю.

— Ты разрушаешь свою жизнь ради меня. Ради девчонки, которая месяц назад заставила тебя стоять на коленях.

— Да.

— Почему?

Он посмотрел на неё. Долго. Так долго, что она уже решила, не ответит. Но он ответил:

— Потому что ты единственный человек в этом доме, который посмотрел на меня и увидел не монстра. Не пустоту. Не функцию. Ты увидела врага. А враг, это тот, с кем можно драться. С кем можно заключить сделку. Кому можно налить чай. Остальные просто отводили глаза. Ты нет.

Эля молчала. Он сказал больше, чем за весь месяц. Он сказал всё. И она не знала, что с этим делать.

— Я всё ещё ненавижу тебя, — сказала она наконец.

— Я знаю.

— Ты монстр.

— Я знаю.

— Но ты пьёшь мой чай.

Он опустил глаза в пустой стакан.

— Да. Пью.

Она встала, взяла его стакан и отнесла на стол. Потом вернулась, села на кровать и укрылась одеялом.

— Завтра, — сказала она в темноту. — Завтра ты увидишь настоящую меня.

— Я запомнил.

— И я увижу настоящего тебя. Без намордника. Когда-нибудь.

Он не ответил. Но что-то в его молчании изменилось, она услышала это. Не скрип стула. Не вздох. Что-то другое. Что-то, похожее на надежду.

Она закрыла глаза. За ширмой скрипнул сломанный стул, он сел на своё место. Тишина опустилась на комнату, укрыла их обоих, как одеяло.

Их первый совместный ритуал завершился. Завтра будет второй, и он будет совсем другим. Но сегодня они пили чай. Вместе. В тишине. И это было важно.

Эля засыпала и думала: он назвал её единственным человеком, который не отвёл глаза. Он, который сам ни на кого не смотрел, он смотрел на неё. Видел её. Узнавал её настоящую. И от этой мысли в груди разливалось тепло, такое же, как от чая. Горячее. Обжигающее. Настоящее.

Она запретила себе называть это чувство. Но оно росло, несмотря ни на что.

Глава 12. Жених

Утро началось с электричества, пока ещё чужого, не его.

Герман стоял в кабинете смотрителя особняка. Сухой старик с лицом бухгалтера подвинул через стол бумагу. Не проронил ни слова. Только палец, жёлтый от табака, с обгрызенным ногтем, постучал по строчке внизу: «Расписаться здесь».

Герман прочитал приказ трижды.

Церберу объекта «Э». Сегодня, 14-го числа, в 16:00 особняк посетит смотритель Романов А.В., утверждённый жених подопечной. Приказывается: не вмешиваться в процесс сближения пары. Наказание за нарушение: разряд через ошейник, десятикратный. Повторное — удвоение.

Слова не менялись. Бумага не исчезала. Он обмакнул палец в чернила и прижал к листу. Отпечаток вышел смазанным, руки потели с самого пробуждения. Он знал об этом визите заранее. Знал и не спал всю ночь, слушая, как Эля дышит за дверью.

— Вопросы есть? — старик наконец поднял глаза.

— Никаких.

— Вот и славно. Романов, человек важный. Глава Клана лично утвердил его кандидатом. Девочке пора привыкать. А тебе пора научиться закрывать глаза.

Герман вышел в коридор. Прислонился спиной к холодному камню. Закрыл глаза. Под веками ничего. Только красная темнота и пульс в висках. Мысль пришла не сразу. Она вообще редко приходила словами, чаще образами, запахами, ощущениями. Но сейчас прозвучала отчётливо. Чётко. Как приговор.

Он будет её трогать.

Герман открыл глаза и пошёл к комнате Эли.

Я ношу намордник не для неё. Для себя. Чтобы не забывать, кто я. Зверь. Грязный цербер. Я убивал. Я жрал сырое мясо в ямах. Я брал шлюх, не снимая штанов до конца. Я грязный. Но она чистая. Белая. Как её платье.

А этот... этот Романов. Он думает, что имеет право. Потому что у него нет намордника. Потому что он человек. А я собака. Но я хотя бы знаю своё место. А он своё нет.

Или знает. И в этом всё дело.

Он постучал в дверь. Эля открыла не сразу. Когда открыла, Герман увидел: она тоже не спала. Глаза красные, веки припухшие. Но спина прямая. Подбородок вздёрнут. Она всегда так держалась перед ним, как маленькая королева перед цепным псом. Сейчас это выглядело отчаянно.

— Сегодня приедет Романов.

— Я знаю, — она отвернулась. Прошла к окну. Встала спиной к нему. — Мне вчера сообщили. Три раза. Чтобы я не забыла.

— В четыре.

— Ты повторяешься.

Молчание. Он смотрел на её затылок, коса растрепалась, выбились светлые пряди. Солнце из окна золотило их. Красивая. Слишком красивая для этого места. Для этого мира.

— Ты будешь стоять и смотреть? — она по-прежнему не оборачивалась. — Или тебя хотя бы в коридор выставят?

— Мне приказано не вмешиваться. Не уходить.

— Ах да. Ты же предмет интерьера. Живая мебель.

Она резко развернулась и пошла прямо на него. Остановилась в шаге. Запах чая, ромашки и чего-то ещё, горького, лекарственного. Капли, которые ей давали для сна. Не помогли.

— Ты знаешь, зачем он едет. Знаешь, что он будет делать.

— Знаю.

— И ты просто будешь стоять.

Герман смотрел на неё сверху вниз. Намордник нагревался от дыхания. Ошейник холодил кожу, пока молчал.