Грязный Цербер - Виктория Сталь

Он осёкся, поймав взгляд Германа. Даже пьяный, даже напуганный до мокрых штанов, Борис понял: ещё одно слово, и протоколы протоколами, а цербер свернёт ему шею. Прямо здесь. И плевать на последствия.

— Ладно, — выдавил Борис, поднимая дрожащие руки в примирительном жесте. — Ладно, всё, молчу. Твоя взяла. Не было ничего. Я спал. Ты не приходил. Ключ... — он покосился на стол, —...ключ на месте. Никто не трогал.

— Ключ я возьму. Проверю и верну.

— Да забирай! — Борис махнул рукой. — Забирай что хочешь. Только уйди. Уйди, а? Дай старине Боре помереть спокойно.

Герман взял ключ со стола, маленький, латунный, с гравировкой «Э.Б.». Вытер его о штанину и вышел из караулки. Дверь закрылась. Телевизор продолжал бубнить, смех, аплодисменты, чужая, далёкая жизнь.

В коридоре он остановился, прижался спиной к стене и закрыл глаза. Имплант пищал часто, тревожно. Контракт фиксировал нарушение за нарушением. Агрессия. Угроза персоналу. Физический контакт. Если Клан проверит логи, отзыв, замена, возможно, разряд. Но ему было плевать.

Он не мог слушать это. Не мог стоять и слушать, как пьяный ублюдок обсуждает её тело, её возраст, её невинность. Смакует, как дешёвый портвейн. Представляет. Воображает. Он должен был заткнуть его. И он заткнул.

Единственное, о чём он жалел, что не сломал ему челюсть. Завтра Борис проспится и всё вспомнит. Но вспомнит и другое: цербер не шутил. Цербер был готов убить. И это знание будет жечь его сильнее любого разряда.

Герман разжал кулак и посмотрел на ключ. Маленький. Латунный. Холодный. Ключ от её двери. Он держал его в руке и думал: вот он, их шанс. Один шанс из тысячи. И он его добыл.

_____

Он вернулся в комнату через пятнадцать минут.

Эля стояла у двери, ждала. Когда он вошёл, она подалась ему навстречу, но тут же замерла. С ним что-то было не так. Не ранение, не кровь, что-то другое. Его глаза над намордником казались пустыми. Нет, не пустыми. Выжженными. Как будто внутри у него только что что-то сгорело дотла, и остался только пепел. Имплант на шее пищал, часто, с перебоями. Пальцы правой руки были сжаты в кулак, и на перчатке, там, где костяшки, Эля заметила свежие капли. Виски. Или что-то ещё. Он тяжело дышал, но не как после драки, как после того, что хуже драки.

Она всё поняла без слов. Борис был пьян. Пьяные говорят грязь. А этот пёс не умеет пропускать грязь мимо ушей, особенно когда она касается не его.

— Ты долго, — сказала она.

— Борис был разговорчив.

— И ты его заткнул.

— Да.

Коротко. Сухо. Никаких подробностей. Герман протянул ей ключ, маленький, латунный, с гравировкой «Э.Б.». Она взяла его. Металл был тёплым, он согрелся в его ладони. Эля сжала ключ в кулаке и прижала к груди.

Она не спрашивала, что Борис сказал. Не спрашивала, что Герман с ним сделал. Ей не нужны были детали. Грязные слова пьяного охранника ничего не значили, она слышала такое и раньше, в прошлой жизни, когда её отца ещё не убили и она бывала на приёмах Клана. Мужчины всегда говорили одно и то же о молодых девушках. Эля знала цену этим словам, ноль. Но он, он не знал. Или знал, но не умел пропускать мимо.

— Ты нарушил правила, — сказала она.

— Да.

— Опять.

— Да.

Эля отошла к кровати, села и долго смотрела на ключ в своей ладони. Он не сказал ей ни слова о том, что произошло в караулке. И правильно сделал. Ей не нужно было знать. Ей нужно было только это, маленький латунный ключ и уверенность, что план работает.

— Завтра попробуем открыть дверь, — сказала она. — Когда начнётся суета с приездом.

— Да. Завтра.

— Ты готов?

— Я всегда готов.

Она кивнула и легла на кровать, не раздеваясь. Ключ положила под подушку. Спать не хотелось, но она закрыла глаза и заставила себя дышать ровно.

За ширмой Герман опустился на стул и прижал забинтованную руку к груди. Он смотрел в стену с надписью «Я ЗНАЮ» и думал: она не спросила. Ни о чём. Увидела его лицо, услышала писк импланта, заметила капли на перчатке, и не спросила. Потому что поняла без слов. Потому что знала цену таким разговорам. Потому что доверяла ему ровно настолько, чтобы не лезть в душу.

И от этого ему было легче. И тяжелее. И всё сразу.

Глава 11. Ледяной чай

Утро субботы началось с суеты.

Особняк, который месяц простоял в тишине, как склеп, вдруг ожил. Хлопали двери, гремели кастрюли на кухне, стучали молотки, охрана проверяла ставни на окнах и меняла замки. Марта носилась по коридорам с охапками постельного белья, ругалась с поваром, которого прислали люди Романова, и трижды за утро поднималась к Эле, проверить, не нужно ли чего. В доме пахло незнакомыми духами, чужой едой и тревогой.

Эля сидела на подоконнике, закутавшись в шаль, и наблюдала за происходящим с холодным спокойствием хищника, который ждёт момента для броска. За окном, во дворе, парковались две чёрные машины, охрана Романова. Из багажников выгружали ящики с провизией, коробки с вином, букеты цветов, белых лилий, от запаха которых Элю тошнило ещё с детства. Она помнила: лилии стояли в гробу матери, и с тех пор этот запах был для неё запахом смерти. Теперь лилии готовили для её собственных похорон, не физических, но гражданских. Свадьба с Романовым означала конец Элеоноры Белозёрской и рождение новой, чужой женщины с фамилией мужа.

— Готовятся, — сказала она вполголоса, ни к кому не обращаясь. — К моей свадьбе. К моей продаже. Как будто я уже не человек, а мебель, которую надо осмотреть перед покупкой.

За ширмой скрипнул стул.

— Ты не мебель, — раздался глухой голос.

— Для них мебель. Актив. Товар. Ты сам говорил.

— Я говорил, что ты актив для Клана. Я не говорил, что ты мебель для меня.

Эля повернула голову к ширме. Он сказал это просто, без эмоций, как всегда констатировал факт. Но от этого факта у неё внутри что-то дрогнуло. «Не мебель для меня». Значит, для него она была чем-то другим. Чем, он не уточнил. Но и того, что сказал, было достаточно.

— Спасибо, — сказала она.

— За что?

— За то, что не считаешь меня мебелью. Это неожиданно приятно.

Он не ответил. Но стул скрипнул снова, он сменил позу. За этот месяц она научилась различать скрипы его стула. Этот был коротким, резким, он подался вперёд, ближе к