Грязный Цербер - Виктория Сталь

его спящим. Он всегда был на посту, прямой, напряжённый, готовый к любой угрозе. А сейчас он выглядел вымотанным. Опустошённым. На его плечах лежала старая армейская куртка, он не накидывал её сам, когда засыпал. Кто-то укрыл его. Марта. Больше некому.

Намордник чуть сместился, ремень на левой стороне ослаб, и сталь сидела криво. Его дыхание было хриплым, но ровным, он дышал через рот, как дышат люди, которым трудно дышать носом.

Эля смотрела на него и пыталась вспомнить, что было ночью. Обрывки. Фрагменты. Компресс на лбу. Его голос: «Молчи. Спи». И ещё, она хватала его за руку. Прижимала к щеке. И разряд, она помнила разряд. Не свой, его. Как он дёрнулся. Как заскрежетал намордник. Как он не вырвал руку.

Она перевела взгляд на его правую руку.

Рукав чёрной водолазки был закатан до локтя. Предплечье обмотано бинтом, неровно, как будто бинтовали в темноте и наспех. На белой ткани проступали желтоватые пятна, мазь. И ещё что-то. У самого запястья, там, где бинт кончался и начиналась голая кожа, виднелся край ожога. Красное, воспалённое пятно, уходящее под марлю. Волдыри, некоторые целые, некоторые прорванные, с запёкшейся сукровицей по краям.

Эля смотрела на его руку, и внутри всё холодело.

Это она. Она сделала это. В бреду, в лихорадке, она схватила его за руку и держала, пока имплант выжигал ему кожу. А он не вырвался. Терпел. Чтобы она затихла. Чтобы ей стало легче.

Она открыла рот, чтобы что-то сказать, что угодно, резкое, колючее, что вернуло бы их в привычное русло, но не смогла. Слова застряли в горле. Вместо этого из груди вырвался странный звук, не то вздох, не то всхлип.

Герман проснулся сразу.

Он открыл глаза, резко, без перехода от сна к бодрствованию, как просыпаются люди, привыкшие к опасности. Серые радужки метнулись к ней, оценили, проверили, убедились, что она жива. Затем он заметил, что она смотрит на его руку. И замер.

— Что с твоей рукой? — спросила Эля.

— Ничего.

— Это не «ничего». Покажи.

— Я сказал, ничего, — повторил он, но голос его прозвучал глуше, чем обычно. Он отдёрнул руку, спрятал её за спинку стула. Движение было быстрым, почти испуганным, настолько, насколько цербер вообще мог быть испуган.

Эля села на кровати. Голова закружилась, слабость после болезни никуда не делась, но она заставила себя сосредоточиться. Она смотрела на него, на его спрятанную руку, на край бинта, который всё ещё был виден из-за спинки.

— Это я, — сказала она. Не спросила. Констатировала. — Я схватила тебя в бреду. И ты не вырвал руку. Разряд прожёг тебе кожу, а ты сидел и терпел. Как собака, которая ждёт, пока хозяин её ударит.

Он молчал.

— Это ведь так? — Эля подалась вперёд, вцепившись пальцами в край одеяла. — Скажи мне. Скажи, что это была я. Что я сделала это с тобой.

— Ты была в бреду, — ответил он глухо. — Ты не соображала. Это не твоя вина.

— Я не спрашиваю про вину! Я спрашиваю, почему ты не отдёрнул руку?! Ты мог отдёрнуть, контракт разрешает! Ты мог оттолкнуть меня, контракт разрешает! Почему ты сидел и терпел, пока твоя кожа горела?!

Он встал. Резко, стул отъехал назад, скрипнув по половицам. Намордник блеснул в сером утреннем свете. Он стоял к ней вполоборота, пряча правую руку за спиной.

— Контракт разрешает многое, — сказал он. — Но не всё.

— Что это значит?

Он развернулся и пошёл к двери.

— Стой! — крикнула Эля. — Я не разрешала тебе уходить! Я твоя хозяйка! Стой!!!

Он остановился. Замер на пороге, огромный, чёрный, напряжённый, как натянутая тетива. Она видела, как его плечи поднимаются и опускаются, он дышал тяжело. Имплант на шее пищал, часто, тревожно. Но он не обернулся.

— Ты не моя хозяйка, — сказал он глухо. — Ты моя подопечная. Контракт обязывает меня защищать тебя. Не подчиняться. Защищать.

— Тогда почему ты уходишь?! Ты должен быть здесь! Ты должен отвечать на мои вопросы!

— Потому что я не могу на них ответить.

Он открыл дверь и вышел. Дверь закрылась, не хлопнула, не грохнула. Тихо, аккуратно. Как будто он даже в гневе контролировал каждое движение.

Эля осталась одна.

Она сидела на кровати, сжимая край одеяла побелевшими пальцами, и смотрела на дверь. Внутри что-то клокотало, не гнев, нет. Что-то другое. Что-то горячее и острое, что она отказывалась называть. Она столько раз представляла, как унижает его, как приказывает, как заставляет страдать. Но сейчас, глядя на его обожжённую руку, она чувствовала не торжество. Она чувствовала боль.

И это пугало её больше всего.

«Нет. Нет-нет-нет». Она зажмурилась, прижала ладони к лицу. Пальцы дрожали. Костяшки, зажившие после той истерики, снова заныли. «Я не буду жалеть его. Он монстр. Он пёс. Он цербер. Он тот, кто держит меня в клетке. Он функция. Пустота. Никто».

Она повторяла это как мантру, как заклинание, как щит. Но перед глазами стояла его рука, обмотанная бинтом, с жёлтыми пятнами мази, с волдырями на запястье. И она знала: каждое слово, которое она говорит себе сейчас, ложь. Он не пустота. Давно уже не пустота.

Эля встала и подошла к окну. Вороны уже проснулись, дрались за ветку, как всегда. Ворона с белым пятном так и не вернулась. На её месте сидела другая, помельче, с тусклым оперением. Жизнь продолжалась.

Она прижалась лбом к холодному стеклу и попыталась думать о деле. О Борисе. О ключе. О плане. О Романове. Но мысли возвращались к нему. К его руке. К его голосу. «Контракт разрешает многое. Но не всё».

Что он имел в виду? Что контракт не разрешает ему чувствовать? Не разрешает заботиться? Не разрешает быть человеком? Или что-то другое, то, о чём она не знала?

Она не находила ответа.

— Эй, — позвала она, не оборачиваясь.

Тишина.

— Ты уже вернулся, я знаю. Я слышала, как открылась дверь.

Пауза. Затем из-за ширмы:

— Да. Я на посту.

— Ты так и не ответил. Что ты имел в виду, «контракт разрешает не всё»?

Он помолчал. Потом сказал:

— Контракт разрешает применять силу для самозащиты. Разрешает отдёрнуть руку, если подопечная причиняет вред. Разрешает оттолкнуть. Даже ударить, если угроза серьёзная.

— Но ты не оттолкнул. Ты терпел.

— Да.

— Почему?

— Потому что ты была в бреду. Ты не соображала. Ты не угрожала мне осознанно. И... — он замолчал.

— Что, и?

— И я не хотел делать тебе больно.

Эля замерла. Вот оно. Сказано вслух. Не «контракт не разрешал». Не «это было нецелесообразно». «Я не хотел делать тебе больно». Простое, человеческое признание, которое стоило