Грязный Цербер - Виктория Сталь

Виктор. Он сказал... он сказал, что господин Романов приедет через пять дней. В понедельник. Всё уже готовят. Комнату для него. Ужин. Вас просят быть готовой.

Эля замерла. Пять дней. Не две недели. Не «когда-нибудь». Понедельник. Пять дней, и он будет здесь. Коллекционер. Её будущий муж.

— Ясно, — сказала она ледяным голосом. — Что-то ещё?

— Да. — Марта покосилась на ширму. — Виктор спрашивал про цербера. Почему он попросил стул. Почему вы приказали ему мыться перед входом. Почему он ходил ко мне с перевязанной рукой. Он сказал... он сказал, что между вами что-то есть. И что он это докажет.

Эля сжала кулаки. Разбитые костяшки отозвались болью, тупой, привычной. Виктор. Снова он. Копал, рыл, вынюхивал. Хотел выслужиться перед Кланом. И у него были все шансы.

— Спасибо, Марта. Ты свободна.

— Госпожа...

— Я сказала, свободна.

Марта вышла. Дверь закрылась. Эля осталась сидеть на кровати, глядя в одну точку. Пять дней. Четыре дня. Три. Она считала дни, которые у неё остались, и с каждым ударом сердца их становилось всё меньше.

За ширмой скрипнул стул, он встал.

— Ты слышал, — сказала она, не спрашивая.

— Да.

— У нас пять дней. Что мы будем делать?

Герман вышел из-за ширмы. Он стоял в трёх шагах от неё, всё такой же: чёрный, стальной, неподвижный. Но на правой руке, поверх перчатки, теперь белела повязка. Марта обработала рану, как она приказала. Он выполнил приказ. Он всегда выполнял.

— У нас есть план, — сказал он. — Борис. Ключ. Ты не попадёшь к Романову.

— А если не получится? Если Борис не отдаст ключ? Если Виктор нас опередит?

— Тогда я убью Романова. И Бориса. И Виктора. И всех, кто встанет между тобой и свободой.

Эля подняла на него глаза. Он говорил спокойно, будто перечислял список дел на завтра. Убить того. Убить этого. Защитить её.

— Ты понимаешь, что это билет в один конец? — спросила она.

— Да.

— И тебе всё равно?

— Мне не всё равно. Я хочу жить. Хочу найти его. Хочу увидеть, как он умрёт. Но если выбирать между моей местью и твоей свободой, я выбираю твою свободу. Я уже выбрал.

Эля опустила глаза. В горле стоял ком. Она сглотнула его, жёстко, как училась глотать слёзы все эти недели.

— Тогда готовься, — сказала она. — Пять дней. Мы начинаем прямо сейчас.

— Я готов.

Он вернулся за ширму. Сел на стул. Надпись «Я ЗНАЮ» темнела на стене над его плечом. И в комнате снова стало тихо, только дождь за окном, только его дыхание, только её мысли.

Пять дней. Четыре ночи. И целая вечность, чтобы успеть.

За окном дождь усиливался. Вороны молчали. Где-то внизу, в караулке, Борис наливал себе новую порцию виски, не зная, что завтра один из этих двоих начнёт охоту. Где-то в городе, в своём особняке, Александр Романов просматривал каталог новых поступлений, и напротив имени «Элеонора Белозёрская» ставил жирную галочку красным карандашом.

А в комнате с васильковыми обоями двое запертых зверей готовились к прыжку.

Глава 9. Болезнь

Беда пришла не с Романовым. Не с Виктором. Не с Кланом. Беда пришла с дождём.

Четвёртый день лило без перерыва. Октябрьская морось превратилась в затяжной холодный ливень, небо прохудилось, и вода хлестала по стёклам, по карнизам, по старой крыше особняка, просачиваясь сквозь щели в черепице. В комнате Эли стало сыро. Обои пошли волдырями. Книги, оставленные на подоконнике, разбухли, страницы слиплись в бесформенную массу. Даже лавандовая свеча, которую Марта зажигала каждый вечер, гасла через полчаса, сквозняк задувал пламя, и комната погружалась в темноту раньше обычного.

Эля проснулась с головной болью.

Она не придала этому значения. Голова болела и раньше, от недосыпа, от кошмаров, от постоянного напряжения, которое не отпускало ни на минуту. Она встала, умылась ледяной водой из кувшина, выпила чай, принесённый Мартой. К полудню боль не прошла, наоборот, усилилась. В висках стучало. Глаза слезились от света. Каждое движение отдавалось в затылке тупым, пульсирующим эхом.

Она ничего не сказала. Не хотела показывать слабость, ни ему, ни Марте, ни себе самой. Просто легла на кровать, укрылась одеялом и закрыла глаза. «Полежу час», подумала она. «Час, и пройдёт».

Через час ей стало хуже.

К головной боли добавился озноб, мелкий, противный, пробирающий до костей. Она дрожала под одеялом, зуб не попадал на зуб. Пальцы онемели. Кожа горела, хотя внутри всё леденело. Эля свернулась калачиком, подтянула колени к груди и попыталась согреться. Не получалось. Холод шёл изнутри, как будто кто-то вынул из неё кости и залил вместо них ледяную воду.

За ширмой скрипнул стул. Он услышал.

— Ты дрожишь, — раздался его глухой голос.

— Ничего. Просто холодно.

— В комнате не холодно.

— Я сказала, ничего! — рявкнула она, но голос сорвался, и последнее слово вышло жалким, дрожащим.

Герман вышел из-за ширмы. Эля не видела его, она лежала лицом к стене, закутавшись в одеяло, но чувствовала. Он стоял в трёх шагах, как всегда. Смотрел. Имплант пищал, она слышала этот звук даже сквозь пульсирующий шум в ушах.

— Ты заболела, — сказал он. Не спросил. Констатировал.

— Я не болею. Я никогда не болею.

— Твоя кожа бледная. Губы серые. Ты дрожишь. Это не «ничего».

Эля хотела ответить, что-нибудь колючее, унизительное, в своём обычном стиле, но язык не слушался. Слова путались. Мысли расползались, как мокрый картон. Она вдруг поняла, что не может вспомнить, какой сегодня день. Вторник? Среда? Сколько дней до Романова, два или три?

— Который час? — спросила она заплетающимся языком.

— Полдень.

— А день? Какой сегодня день?

— Четверг.

Четверг. До понедельника три дня. Три дня, и приедет Романов. А она лежит здесь, дрожит под одеялом и не может связать двух слов. От этой мысли ей стало так страшно, что она засмеялась, коротким, лающим смехом, похожим на всхлип.

— Замечательно. Просто замечательно. Я заболела. Три дня до свадьбы. А я заболела.

Он ничего не ответил. Она услышала, как он отошёл, шаги к двери, скрип петель.

— Ты куда? — она резко повернулась, и комната поплыла перед глазами. Стены качнулись, потолок завертелся. Она вцепилась в край матраса, чтобы не упасть.

— За Мартой.

— Не надо. Я не хочу, чтобы она видела меня такой.

— Ей придётся. Тебе нужен врач.

— Врача нет. Ты забыл? Мы в клетке. В клетке не бывает врачей.

Он остановился в дверях. Эля видела его силуэт, размытый, двоящийся. Два цербера стояли в проёме, и оба смотрели на неё. У обоих пульсировали красные огоньки имплантов на шее. Или это у неё двоилось