Грязный Цербер - Виктория Сталь

Но сейчас она была просто испуганной девчонкой, которая проснулась от кошмара и не нашла единственного человека, который, она только сейчас это поняла, был её якорем.

— Герман!!!

Дверь открылась.

Он стоял на пороге, огромный, чёрный, живой. Намордник блестел в слабом свете луны, пробивавшемся сквозь заколоченное окно. Он тяжело дышал, она видела, как вздымается его грудь. Имплант на шее пищал, она слышала этот звук, резкий, тревожный.

— Я здесь, — сказал он глухо.

Эля выдохнула. Выдохнула так, будто не дышала последние несколько минут. Прислонилась плечом к ширме, ноги всё ещё дрожали.

— Ты... ты почему не за ширмой? Ты должен быть за ширмой. Ты всегда за ширмой.

— Я был в коридоре. Слушал.

— Слушал что?

— Тебя.

Эля моргнула. Он был там. Всё это время. Стоял за дверью, пока она кричала во сне, и слушал. Слушал, как она звала его. Слушал, как она проснулась и поняла, что его нет. Слушал, как она впервые назвала его по имени.

— Почему ты не зашёл? — её голос дрогнул.

— Не мог.

— Почему?

— Потому что... — он замолчал. Сжал кулаки. Сталь намордника чуть сместилась, он стиснул челюсти.

— Потому что что?!

— Потому что если бы я зашёл, я бы не смог просто стоять, — его голос стал ниже, глуше. — Я бы сел рядом. Я бы... сделал что-то. А мне нельзя. Ты знаешь. Имплант. Контракт. Всё.

Эля смотрела на него. Он только что признался, второй раз за два дня. Сначала «своих». Теперь это. Он не мог просто стоять. Он хотел большего. Хотел сесть рядом, коснуться её, утешить. И он остался за дверью, потому что это было безопаснее. Для неё. Для него. Для них обоих.

— Ты дурак, — сказала она беззлобно. — Ты просто... дурак. Стоял за дверью и слушал, как я кричу. И ничего не сделал.

— Да. Я дурак.

— Зайди, — приказала она. — Зайди и встань за ширму. Я не хочу, чтобы ты был в коридоре. Я хочу слышать тебя. Твоё дыхание. Твои шаги. Что угодно. Просто будь здесь.

Он переступил порог. Медленно, будто входил в клетку к дикому зверю. Дверь за ним закрылась с тихим щелчком. Он обошёл ширму, встал на своё место, спиной к стене с надписью «Я ЗНАЮ». Эля вернулась на кровать, натянула одеяло до подбородка и уставилась на шёлк ширмы. Его силуэт снова был там. Размытый. Знакомый.

Она поймала себя на мысли: знакомый. Как старые обои. Как ветка дуба за окном. Как её собственное отражение в треснувшем зеркале. Часть ландшафта. Часть мира. Часть её самой.

Она тут же отбросила эту мысль. Чужой. Всегда чужой.

Но дышать стало легче.

— Что тебе снилось? — спросил он глухо.

Эля сглотнула. Она не хотела рассказывать. Не хотела снова переживать этот ужас. Но слова сами полились из горла, будто плотину прорвало.

— Лестница. Тёмная. Ступени в никуда. И он. Романов. Он шёл за мной, а я не могла убежать. Потом вода. Ледяная. Я тонула, а он стоял сверху и смотрел. И говорил... говорил, что я хороший экземпляр. Что меня надо сломать. А потом клетка. Золотая. Как для птицы. И он звал меня туда.

Она замолчала. За ширмой было тихо, только его дыхание, хриплое, рваное. Имплант пищал. Часто. Тревожно.

— Он не получит тебя, — сказал Герман.

Эля повернула голову к ширме.

— Ты не можешь этого знать.

— Могу. Я убью его. Если он попытается тронуть тебя, я убью его. Контракт разрешает защищать подопечную при прямой угрозе.

— Это будет означать твою смерть. Ты убьёшь племянника главы Клана, и тебя казнят.

— Мне всё равно.

Эля села на кровати. Смотрела на его силуэт, чёрный на чёрном. В груди кололо, то ли от страха, то ли от чего-то другого, чему она всё ещё не давала имени.

— Почему? — спросила она. — Почему тебе всё равно? Ты ждёшь имени. Ты ждёшь мести семь лет. Ты готов отказаться от этого ради меня?

Пауза. Долгая.

— Я не откажусь от мести, — сказал он наконец. — Я найду способ сделать и то, и другое. Защитить тебя и найти его. Но если придётся выбирать...

Он не договорил. Да и не нужно было. Эля поняла. Если придётся выбирать, он выберет её. Не месть. Не имя. Её.

Она снова легла и уставилась в потолок. Мысли путались. Она должна была торжествовать. Она получила над ним полную власть, он только что признал, что его месть, его главная цель, его смысл жизни, всё это уходит на второй план перед ней. Она должна была чувствовать себя победительницей. Но вместо этого ей было страшно. Страшно за него. Страшно за себя. Страшно от того, что что-то между ними сломалось, окончательно, бесповоротно, и теперь назад дороги нет.

— Не выбирай, — сказала она тихо. — Просто... не дай ему меня забрать. И сам не умирай. Это приказ.

— Я понял.

— И перестань пищать. Твой имплант меня нервирует.

— Я не могу. Он реагирует на эмоции.

— Тогда перестань эмоционировать.

— Это сложнее.

— А ты постарайся. Ты же цербер. Ты справляешься со всем. Справься и с этим.

Он не ответил. Но через минуту писк стал реже. Ещё через минуту тише. Эля закрыла глаза. Сон не возвращался, она боялась, что кошмары вернутся вместе с ним. Но хотя бы сердце перестало колотиться. Хотя бы дыхание выровнялось.

_____

За ширмой Герман стоял, прислонившись спиной к стене, и смотрел в темноту. Он всё ещё чувствовал её крик, он звенел в ушах, как затихающий набат. Он всё ещё видел её лицо, когда она обогнула ширму и не нашла его. Испуганное. Растерянное. Живое. Она назвала его по имени. Впервые за всё время. Не «пёс», не «цербер», не «эй». Герман. Его имя. И оно прозвучало в её голосе как музыка.

Он закрыл глаза. Имплант пищал, но теперь тише, спокойнее. И он позволил себе одну мысль. Только одну. Ту, которую он запрещал себе все эти недели.

«Я люблю её».

Он не знал, когда это началось. Может быть, в тот день, когда она заставила его стоять на коленях и назвала псом, а потом заключила сделку. Может быть, в ту ночь, когда она плакала о голубях, а он сравнил их с облаками. Может быть, вчера, когда она била его в грудь и кричала «сделай хоть что-нибудь». А может быть, в самый первый день, когда она посмотрела на него не с отвращением, а с ненавистью, и в этой ненависти было больше жизни, чем во всём этом проклятом особняке.

Неважно. Важно то, что это случилось. И теперь он