Грязный Цербер - Виктория Сталь

Он стоял у стены, огромный, чёрный, неподвижный. Намордник поблёскивал в свете свечи. Глаза над металлом, серые, пустые. Он смотрел на неё и не двигался.

Эля бросилась на него.

Она колотила его в грудь, кулаками, ладонями, локтями. Она била его по плечам, по рёбрам, по рукам. Она кричала, не слова, просто крик, высокий, звериный, полный ярости и бессилия. Слёзы текли по щекам, но она не замечала их. Она просто била и била, пока костяшки не засаднили, пока голос не сорвался на хрип.

— Сделай хоть что-нибудь! — орала она, захлёбываясь слезами. — Засмейся! Ударь меня! Толкни! Ты же зверь! Ты должен быть зверем! Почему ты просто стоишь?! Почему ты ничего не делаешь?!

Он стоял. Принимал каждый удар. Не уклонялся. Не блокировал. Просто смотрел на неё своими пустыми глазами и молчал.

Тогда Эля замахнулась и ударила его по наморднику.

Сталь лязгнула. Костяшки взорвались болью, острой, отрезвляющей. Она вскрикнула, отдёрнула руку. На пальцах выступила кровь, тонкая струйка потекла по указательному пальцу, закапала на пол.

И тут он пошевелился.

Быстро. Резко. Его руки взметнулись и сомкнулись на её запястьях, жёстко, но не больно. Он зафиксировал её руки по бокам, не давая снова ударить. Эля рванулась, попыталась вырваться, но он держал крепко, как стальной капкан.

— Пусти! — закричала она. — Пусти меня, слышишь! Я приказываю! Я твоя хозяйка!

— Нет, — сказал он глухо.

Она замерла. Он впервые сказал «нет». За всё время впервые. Не «да», не «я понял», не «хорошо». Нет. Простое, короткое, как выстрел, слово.

— Что?.. — прошептала она.

— Ты не в себе. Ты поранилась. Ты сейчас успокоишься.

— Я не хочу успокаиваться! Я хочу, чтобы ты что-то сделал! Засмейся! Ударь меня! Заплачь! Сделай хоть что-нибудь, чтобы я поняла, что ты живой! Что ты не просто функция! Не просто пёс! Не просто пустота!

Его пальцы на её запястьях чуть сжались, самую малость, но она почувствовала. И его голос, когда он заговорил, был ниже обычного. Глуше. Тяжелее.

— Звери не бьют своих. Успокойся.

Эля затихла.

Не потому что он приказал. Не потому что испугалась. А потому что он сказал «своих». Он, пустой, бесчувственный, механический цербер, только что назвал её своей. Не подопечной. Не хозяйкой. Не активом. Своей.

Она подняла на него глаза. Его лицо было скрыто сталью, но над металлом, в серых глазах, что-то было. Не пустота. Не безразличие. Что-то другое. Что-то, чего она раньше не видела.

— Своих?.. — её голос дрожал, но теперь не от ярости. — Я тебе никто. Ты сам сказал. Мы друг другу никто. Просто два хищника в одной клетке. Я тебе не своя. Ты мне не свой. Мы чужие. Мы всегда были чужими.

Он смотрел на неё. Долго. Затем разжал пальцы и отпустил её запястья.

— Верно, — сказал он. — Никто.

И всё. Одно слово. Как пощёчина. Как ледяная вода. Как дверь, захлопнувшаяся перед носом.

Эля отступила на шаг. Потом ещё на шаг. Её руки безвольно повисли. Кровь с разбитых костяшек всё ещё капала на пол, кап, кап, кап, но она не чувствовала боли. Она вообще ничего не чувствовала. Только пустоту. Такую же, как у него.

— Конечно, — сказала она тихо. — Никто. Ты прав. Ты всегда прав.

Она повернулась и пошла обратно, на свою половину. Обогнула ширму. Опустилась на край кровати. Свеча на туалетном столике догорала, пламя металось на сквозняке.

В комнате воцарилась тишина. Тяжёлая. Вязкая. Как болото.

_____

За ширмой Герман стоял, не двигаясь.

Она била его. Плакала. Кричала, пока не сорвала голос. Разбила костяшки о его намордник. А он, он стоял и ничего не делал. Не потому что не мог. Потому что не имел права. Потому что каждое слово, которое рвалось из горла, «тише», «не плачь», «я здесь», было под запретом. Ему нельзя было чувствовать. Нельзя было утешать. Нельзя было быть человеком.

Он посмотрел на свою правую перчатку. На ней осталась кровь, там, где он коснулся её пальцев. Тёмное пятно на чёрной ткани. Он поднёс перчатку к наморднику, туда, где под сталью прятался его рот, и замер. Ему показалось, что он чувствует запах её крови. Но намордник отбил обоняние. Это была иллюзия. Или память.

Он опустил руку и сжал кулак.

«Звери не бьют своих». Он сказал это. Вслух. Ей в лицо. И это было хуже, чем признание. Хуже, чем поцелуй. Хуже, чем любое другое слово, которое он мог произнести. Потому что теперь она знала. Знала, что он не просто функция. Не просто пёс. Что она для него своя. И от этого знания назад дороги не было.

Герман закрыл глаза. Имплант в шее пискнул, проверка. Пульс учащён. Уровень агрессии повышен. Но не до критического. Он выровнял дыхание.

Работа. Думать о работе. О Борисе. О ключе. О Романове, который скоро приедет. О мести. О всём, что имело значение до неё.

Но в голове звучал её сорванный голос: «Сделай хоть что-нибудь!».

Он сделал. Он назвал её своей. И теперь ему придётся жить с этим.

_____

Вечером Марта, пришедшая с ужином, ахнула, увидев разгром. Осколки зеркала на полу. Разбросанные вещи. Разбитая пудреница. И кровь, несколько капель на половицах.

— Госпожа! Что случилось?!

— Ничего, — ответила Эля, не поворачиваясь. Она сидела на подоконнике, закутавшись в шаль, и смотрела на дождь. — Убирай и уходи.

Марта поджала губы, но ничего не сказала. Молча собрала осколки, вытерла кровь, поправила сбитый ковёр. Уходя, она бросила быстрый взгляд на ширму, туда, где стоял он. Что-то в его позе изменилось. Он стоял не так прямо, как обычно. Его плечи были чуть опущены. Голова чуть наклонена. Цербер, который никогда не показывал усталости, сейчас выглядел вымотанным.

Марта прикрыла дверь и ушла.

_____

Ночью Эля не спала. Снова.

Кошмары вернулись, хуже прежних. Ей снился будущий муж: высокий, холёный, с холодными глазами коллекционера. Он ходил по комнате, разглядывал её, как экспонат. «Хороший экземпляр, — говорил он кому-то невидимому. — Молодая, породистая. Будет стоять в спальне. Только надо сломать. Сломанные лучше подчиняются».

Она просыпалась в поту и снова проваливалась в тот же сон. И так до рассвета.

Когда небо за окном начало сереть, она сдалась. Села на кровати, обхватила колени руками и уставилась на ширму.

— Эй, — позвала она хрипло.

— Да.

— Ты не спал?

— Нет.

— Почему?

— Я сплю полтора часа. Этого достаточно.

Эля помолчала. Потом сказала:

— Иди сюда.

Он вышел из-за ширмы. Остановился в трёх шагах, как всегда. Намордник