Грязный Цербер - Виктория Сталь

class="p1">Эля опустилась на край кровати. Она не знала, что сказать. Он только что дал ей больше, чем кто-либо за последние три недели. Не жалость. Не сочувствие. Признание. Он сказал: ты противник. Ты опасна. Ты та, кто выживет.

И это было лучшее, что ей когда-либо говорили.

— Спасибо, — сказала она тихо. А потом, спохватившись, добавила: — Только не воображай себе ничего. Ты всё ещё пёс. Я всё ещё тебя ненавижу.

— Я знаю, — ответил он. — И я всё ещё ношу намордник. Всё по-прежнему.

— Да, — она легла на кровать, натянула одеяло до подбородка. — Всё по-прежнему.

Но это было не так. И они оба это знали.

_____

Ночью Эле приснились голуби.

Они летели над городом, белые, как снег, как облака, как всё чистое, что ещё осталось в этом мире. Их были сотни. Тысячи. Они закрывали небо, заслоняли солнце, превращали день в белую метель. Она стояла на крыше отцовского дома и смотрела на них, запрокинув голову. Ей было не страшно. Ей было свободно.

А потом она увидела его.

Он стоял на соседней крыше, без намордника, без перчаток, без шрамов. С нормальным человеческим лицом, которого она никогда не видела. Он смотрел на неё, не пустыми глазами цербера, а живыми, тёплыми, серыми, как февральский лёд под солнцем. И он улыбался. Просто стоял и улыбался.

— Ты свободна, — сказал он. — Лети.

— Я не умею, — ответила она.

— Умеешь. Ты всегда умела.

И она полетела.

Проснулась Эля резко, с колотящимся сердцем. В комнате было темно. За окном ни луны, ни звёзд, только чёрное небо и чёрные ветки дуба. Она села на кровати, тяжело дыша. Сон всё ещё держал её, она чувствовала ветер на лице, видела белые перья, слышала его голос.

— Ты здесь? — спросила она в темноту.

— Здесь, — раздалось из-за ширмы. Глухо, спокойно. Как всегда.

— Мне приснились голуби. И ты.

Пауза.

— Что я делал?

— Улыбался. — Она помолчала. — Ты вообще умеешь улыбаться?

— Не помню. Давно не пробовал. Намордник мешает.

Эля усмехнулась, на этот раз почти по-настоящему.

— Логично. Пёс в наморднике не может улыбаться. Только рычать.

— Я не рычу. Я молчу.

— Это я заметила.

Она легла обратно, но сон не возвращался. Она лежала и думала о его словах: «Ты не жертва. Ты та, кто будет драться до конца». Она повторяла их мысленно, как заклинание, как молитву, как обещание самой себе. Она будет драться. Она не сдастся. Она выживет.

И когда-нибудь, она не знала как, не знала когда, она всё-таки станет свободной.

Как птица. Как те голуби с отцовской крыши.

Как облака, на которые он смотрел у чёрного хода.

_____

Утром что-то изменилось.

Не в комнате, в ней самой.

Эля проснулась раньше обычного. За окном серело, рассвет только начинался. Вороны ещё спали. В доме было тихо, даже охранники внизу угомонились. И в этой тишине она услышала его дыхание, хриплое, ровное, вечное.

Он стоял за ширмой. Как всегда. На своём посту.

Эля встала, набросила шаль и подошла к окну. На подоконнике лежал её старый блокнот, тот самый, в котором она чертила планы побега и писала письма отцу, которые никогда не отправит. Она взяла его, пролистала. Планы были глупыми. Детскими. Но среди них было кое-что ещё.

Список.

Она составила его пару дней назад. Пункт первый: «Выяснить, кто из охраны носит ключ». Пункт второй: «Найти способ связаться с внешним миром». Пункт третий: «Узнать, кому Клан продаст меня после свадьбы». Пункт четвёртый: «Не дать им сломать себя».

Она перечитала список и вдруг поняла: это не план побега. Это план войны.

И у неё был союзник. Пусть вынужденный. Пусть опасный. Пусть в наморднике. Но он был.

Эля отложила блокнот и посмотрела на ширму.

— Эй, — позвала она.

— Да.

— Ты говорил, что узнаешь, кто из охраны носит ключ. Узнал?

Пауза.

— Да. Толстый охранник. Его зовут Борис. Он носит ключ на поясе. Но он не отдаст его добровольно.

— Значит, нужно сделать так, чтобы отдал.

— Это опасно. Если нас поймают...

— Мне плевать, — она встала и подошла к ширме. — Ты сказал, что я та, кто будет драться до конца. Так вот: я начинаю. И ты мне поможешь.

Молчание. Долгое. Затем:

— Что ты хочешь, чтобы я сделал?

Эля усмехнулась. Впервые за долгое время по-настоящему.

— Для начала расскажи всё, что знаешь о Борисе. Его привычки. Его слабости. Его график. Всё.

И он рассказал.

За ширмой, в сером утреннем свете, Герман говорил, глухо, спокойно, методично. Он перечислял факты, как на военном совете: смена Бориса начинается в полночь, он пьёт виски из фляжки, которую прячет в ящике стола, он хранит ключ на поясе, но иногда, когда напивается, оставляет его на столе. Он боится Виктора. Он в долгах. У него больная мать в пригороде. Он слабое звено.

Эля слушала, впитывала, запоминала.

— А Виктор? — спросила она. — Ты говорил о нём раньше. Он опасен?

— Да. Он подозревает, что между нами что-то есть. Он сказал мне об этом в ночь увольнительной. Если он узнает про наши планы...

— Не узнает. — Эля прижалась лбом к шёлку ширмы. — Мы будем осторожны. Мы два хищника, забыл? Мы умеем ждать.

— Да. Мы умеем.

Она отошла от ширмы и снова села на подоконник. За окном вороны просыпались, каркали, чистили перья, готовились к новому дню. Ворона с белым пятном на крыле была на месте, сидела на верхушке дуба и смотрела вдаль.

— Когда-нибудь, — сказала Эля тихо, — я выйду отсюда. Не знаю как. Не знаю когда. Но выйду. И когда это случится, я вернусь за тобой.

— Зачем?

— Не знаю. Может, чтобы убить. Может, чтобы поблагодарить. Может, просто чтобы посмотреть тебе в лицо без намордника.

Пауза.

— Ты не захочешь смотреть на моё лицо. Оно уродливо.

— Я сама решу, на что мне смотреть.

Герман ничего не ответил. Но что-то внутри него дрогнуло, сильнее, чем вчера. Сильнее, чем он позволял себе. Имплант пискнул предупреждающе. Он заставил себя думать о другом. О Борисе. О ключе. О плане. О мести.

Но мысли всё равно возвращались к ней.

К её словам. К её обещанию. К её голосу, сказавшему: «Я вернусь за тобой».

Глупо. Опасно. Невозможно.

Но он запомнил.

_____

Вечером пришла Марта, за подносом и с новостями. Она выглядела взволнованной, хотя старалась не подавать виду. Пока она собирала посуду, её пальцы дрожали, а взгляд то и дело уходил к двери, за которой стоял он.

— Что случилось? — спросила Эля, заметив это.

Марта замялась, потом наклонилась ближе и зашептала:

— Госпожа, сегодня