Грязный Цербер - Виктория Сталь

class="p1">Эля отошла от ширмы и села на кровать. Чай остыл, но она всё равно сделала глоток. За окном темнело. Вороны устраивались на ночлег. Новый день подходил к концу.

И где-то глубоко внутри, под слоем льда, под броней ненависти, под маской холодной расчётливой стервы, что-то росло. Что-то, чему она запрещала имя. Но оно всё равно росло.

А за ширмой стоял пёс в наморднике и ждал.

И он тоже чувствовал это.

И он тоже запрещал этому имя.

Но оно всё равно росло.

Глава 8. Ночь

Ночь навалилась на особняк, как зверь на добычу.

Стены старого дома скрипели, оседая в темноте. Ветер выл в печных трубах, протяжно, жалобно, будто сам дом стонал от боли. Где-то внизу, в караулке, Борис храпел, уронив голову на стол, его фляжка с виски была пуста. Где-то в своей каморке Марта ворочалась без сна, перебирая чётки, которые она прятала от Клана под матрасом. Она молилась, не за себя, за них. За странную пару на втором этаже, которая, сама того не зная, была обречена. А наверху, в комнате с выцветшими васильковыми обоями, Эля спала.

И ей снился ад.

Это началось не сразу. Сначала был просто мрак, густой, вязкий, без единого проблеска. Потом из мрака проступили очертания: лестница, ведущая в никуда. Ступени, залитые чем-то тёмным и липким. И шаги за спиной, тяжёлые, размеренные, неотвратимые. Она знала, кто идёт. Знала и не могла обернуться. Ноги приросли к ступеням. Руки онемели. Голос пропал.

— Элеонора, — произнёс голос за спиной. Холодный. Скучающий. Коллекционерский. — Ты готова?

Она попыталась закричать, не вышло. Попыталась побежать, ноги не слушались. Ступени под ней начали таять, превращаясь в жижу, и она провалилась, вниз, в темноту, в ледяную воду, которая сомкнулась над головой. Она захлёбывалась, билась, царапала невидимые стены, а голос всё звучал, равнодушный, оценивающий: «Хороший экземпляр. Молодая. Породистая. Надо только сломать».

Эля закричала.

Крик вырвался из сна в реальность, высокий, звериный, полный ужаса. Он разорвал тишину комнаты, заметался между стен, ударился о закрытую дверь и вылетел в коридор.

_____

За дверью стоял Герман.

Он был там с самого начала. После вечерней смены охраны он занял пост в коридоре, не по приказу, не по контракту. Сам. Просто чувствовал: этой ночью что-то будет. Её дыхание перед сном было слишком частым. Её руки слишком сильно сжимали одеяло. Она была на пределе, он видел это ещё днём, когда она сидела у окна и смотрела на ворон, но не видела их. Она была где-то глубоко внутри себя, в том месте, где жили кошмары.

И теперь они вырвались наружу.

Герман стоял, прижавшись спиной к стене напротив двери. Когда крик прорезал тишину, он вздрогнул, не от неожиданности, от силы этого звука. Так кричат не от боли. Так кричат от ужаса, чистого, первобытного, того, что живёт где-то в подкорке мозга и не поддаётся контролю.

Он знал этот крик. Он сам так кричал, семь лет назад, когда его лицо резали на лоскуты, а он не мог вырваться.

Намордник нагрелся. Он дышал часто, рвано, и стальные прутья, прилегающие к щекам, впитывали тепло его дыхания. Пар оседал на металле, делая его влажным. Имплант в основании черепа пищал, не тревожно, предупреждающе. Пульс повышен. Уровень агрессии растёт. Мысли, опасные мысли, крутились в голове, как заезженная пластинка.

«Заходи. Просто зайди. Успокой её».

Он сжал кулаки. Кожа перчаток натянулась, готовая треснуть. Он представил, как открывает дверь, как заходит за ширму, как наклоняется над её кроватью. Вот она сидит, сжавшись в комок. Вот слёзы текут по её щекам. Вот она смотрит на него, не с ненавистью, а с тем отчаянием, которое он видел вчера, когда она била его в грудь и кричала: «Сделай хоть что-нибудь!».

Он мог сделать. Мог сесть рядом. Мог положить ладонь на её плечо, даже через перчатку, даже через боль, которая прошила бы его насквозь. Мог сказать: «Ты не одна. Я здесь. Я рядом».

Но он не зашёл.

Потому что не имел права. Потому что любой шаг в её сторону, любое прикосновение, любое слово, это трещина. А трещины имеют свойство расширяться. Сегодня он сядет рядом, завтра снимет намордник, послезавтра контракт будет нарушен. И тогда разряд. Смертельный. Ему или ей. Или обоим.

Он закрыл глаза и ударил кулаком по стене. Кирпичная кладка под штукатуркой ответила глухим гулом. Костяшки заныли. Штукатурка осыпалась крошкой на пол. Имплант пискнул громче, агрессия на грани. Он заставил себя замереть. Дышать. Считать. Раз, два, три, четыре. Как учили. Как всегда.

За дверью Эля кричала снова.

_____

Она металась по кровати, запутавшись в одеяле. Руки били по подушке, ноги скидывали простыни. Ей снилось, что её тащат, двое в чёрном, с пустыми лицами, как у церберов, но без намордников, без глаз, без ничего. Они волокли её по коридору, а она цеплялась за стены, за двери, за воздух. В конце коридора стоял Он. Не Герман. Романов. Он держал в руках клетку, маленькую, золотую, с прутьями, похожими на прутья намордника. И клетка была открыта.

— Иди сюда, птичка, — сказал Романов. — Твоё место здесь.

— Нет! — закричала она во сне и проснулась.

Темнота. Тишина. Собственное дыхание, частое, хриплое, чужое. Она села на кровати, прижала ладони к лицу. Сердце колотилось где-то в горле. Рубашка прилипла к спине. Пальцы дрожали. Костяшки, разбитые о его намордник, запульсировали болью, тупой, напоминающей.

— Эй, — позвала она хрипло. — Ты здесь?

Тишина.

— Эй! Ты где?!

Она резко обернулась к ширме. За шёлком было темно. Обычно она видела его силуэт, размытый, но различимый. Сейчас там была пустота.

Эля сбросила одеяло и, не думая, бросилась к ширме. Обогнула её и замерла. Стул, который ему принесла Марта, был пуст. Стена с надписью «Я ЗНАЮ» голая. Его не было.

В груди что-то оборвалось. Она не ожидала этой реакции. Не ожидала, что его отсутствие ударит сильнее, чем его присутствие. Что она, оказывается, привыкла. Что его дыхание за ширмой стало частью её мира, такой же неотъемлемой, как тиканье часов или вой ветра. А теперь его не было. И комната вдруг стала огромной. Пустой. Страшной.

— Герман? — позвала она. Не «эй». Не «пёс». По имени. Впервые.

Ответа не было.

Она стояла босиком на холодном полу, в одной рубашке, и чувствовала, как паника поднимается откуда-то из живота, заполняет грудную клетку, сжимает горло. Ей было восемнадцать. Она была дочерью убитого магната. Она диктовала условия церберам и плевала в лицо опасности.