Грязный Цербер - Виктория Сталь

«Я люблю её. И я ничего не могу с этим сделать».

Он сжал кулаки. Костяшки на правой руке запульсировали, он разбил их о стену в коридоре. Имплант пискнул, агрессия на грани. Но он знал: это не агрессия. Это отчаяние.

_____

Ночь тянулась бесконечно.

Эля лежала без сна, глядя на шёлковую ширму. Ей нужно было подумать. Много подумать. То, что происходило между ними последние дни, выходило за рамки их сделки. Сначала «своих». Теперь «убью его». Что дальше? Куда это приведёт? В какой момент их странный, извращённый союз перестанет быть просто сотрудничеством и станет чем-то большим? И можно ли вообще это остановить?

Она вспомнила надпись на стене. «Я ЗНАЮ». Ей вдруг показалось, что она понимает, что он имел в виду. Не «я знаю, что ты меня ненавидишь». Не «я знаю, что ты используешь меня». А «я знаю, что это не навсегда. Я знаю, что однажды что-то изменится. Я знаю, что мы не просто цербер и подопечная. Я знаю». И от этого знания ей стало не по себе.

— Ты не спишь? — спросила она в темноту.

— Нет.

— Я тоже. Расскажи что-нибудь. Мне нужно отвлечься. Иначе я снова провалюсь в кошмар.

— Что рассказать?

— Что угодно. Что ты делал сегодня. Что ты видел. О чём думал. Всё равно.

Пауза.

— Сегодня утром, когда я мылся у чёрного хода, прилетел голубь.

Эля замерла.

— Голубь? Настоящий?

— Да. Белый. Он сел на перила и смотрел на меня, пока я тёр спину. Я подумал, что это знак.

— Какой знак?

— Не знаю. Просто знак.

Эля перевела дыхание. Голубь. Белый голубь. У чёрного хода особняка, где держали её, дочь человека, который разводил голубей. Это могло быть совпадением. Но она не верила в совпадения.

— Что было дальше? С голубем?

— Он улетел. Но я успел его рассмотреть. У него было кольцо на лапке. Значит, он не дикий. Домашний. Вернулся к кому-то.

Эля закрыла глаза. Отец. Отец держал голубей. И голуби возвращались домой. Всегда возвращались.

— Спасибо, — прошептала она.

— За что?

— За голубя. За то, что рассказал.

— Пожалуйста.

Тишина снова опустилась на комнату. Но теперь она была другой. Не гнетущей. Скорее задумчивой. Двое в темноте. Двое, которые знали друг о друге слишком много. Двое, которые впервые за всё время просто говорили. Без приказов. Без коленей. Без намордника, мысленно.

И где-то глубоко внутри, под броней ненависти, под маской холодной расчётливой стервы, под слоем льда, что-то росло. И Эля больше не пыталась это остановить.

_____

Утро началось с серого света и моросящего дождя.

Эля проснулась первой, или ей так показалось. За окном висела мгла, вороны молчали, попрятавшись от непогоды. Она потянулась, разминая затёкшие плечи, и вдруг вспомнила ночь. Кошмар. Крик. Его голос за дверью. «Я убью его». Она резко села на кровати и уставилась на ширму. Силуэт был на месте. Он стоял там, как всегда.

В семь утра он ушёл на свои пятнадцать минут. Эля, повинуясь какому-то смутному импульсу, встала и заглянула за ширму. На стуле лежала его запасная пара перчаток, он менял их раз в несколько дней, когда ткань изнашивалась. На стене темнела надпись «Я ЗНАЮ». И на полу, у стены, она заметила то, чего раньше не видела. Капли крови. Свежие. Ещё не засохшие до конца.

Эля наклонилась, провела пальцем по одной капле. Кровь. Его кровь.

В семь пятнадцать он вернулся. Встал за ширмой. Она слышала, как он опустился на стул, впервые за всё время, вместо того чтобы стоять. И это встревожило её больше, чем кровь на полу.

— Эй, — позвала она.

— Да.

— Зайди.

Он вышел из-за ширмы. Остановился в трёх шагах. Намордник на месте, водолазка чёрная, брюки чёрные, перчатки... На правой перчатке, чуть ниже костяшек, расплылось тёмное пятно.

— Что с твоей рукой? — спросила Эля.

— Ничего.

— Покажи.

Он медлил. Она встала, подошла к нему и, не спрашивая, взяла его правую руку. Перевернула ладонью вниз. Пятно было свежим. Кровь ещё не просохла до конца, она проступила сквозь ткань, тёмная, почти чёрная.

— Это не «ничего». Отвечай.

— Я ударил по стене. В коридоре. Когда ты кричала.

Эля подняла на него глаза. Он ударил по стене. Когда она кричала. Он стоял за дверью, слушал её крик, и бил кулаком в кирпичную кладку, потому что не мог сделать ничего другого. Потому что не мог зайти. Потому что это был его единственный способ выпустить пар.

— Сними перчатку.

— Зачем?

— Я хочу посмотреть.

Он стянул перчатку. Под ней кожа была разбита в мясо. Костяшки, три сбитых сустава, опухшие, с запёкшейся кровью. В одном месте проступала белая крошка, каменная пыль от штукатурки, въевшаяся в рану.

Эля смотрела на его руку, огромную, изуродованную, сбитую в кровь, и чувствовала, как к горлу подкатывает что-то горячее. Не жалость. Не нежность. Ярость. Дикая, неконтролируемая ярость. На него. На себя. На весь этот чёртов мир, который довёл их до такого.

— Ты дурак, — сказала она. — Ты дважды дурак. Сначала стоял за дверью, как истукан. Потом разбил руку о стену. А теперь стоишь и делаешь вид, что ничего не случилось.

— Ничего и не случилось.

— Случилось! — она повысила голос. — Ты разбил руку! О мою стену! Потому что я кричала во сне! Как ты думаешь, что я чувствую, когда вижу это? А? Что я, чёрт возьми, должна чувствовать?!

Он молчал. Она смотрела на него, на его пустые глаза, на его намордник, на его руку, и гнев постепенно утихал, сменяясь чем-то другим. Чем-то похожим на усталость.

— Ладно, — сказала она тише. — Иди к Марте. Пусть обработает и перевяжет. Это приказ.

— Я не...

— Это приказ, — перебила она. — Не заставляй меня повторять.

Он натянул перчатку обратно, прямо на разбитые костяшки, не поморщившись. Развернулся и вышел за дверь.

Эля осталась одна. Она стояла посреди комнаты, смотрела на дверь, за которой он скрылся, и повторяла про себя одну и ту же фразу: «Неважно. Он всё ещё пёс. Я всё ещё его ненавижу. Ничего не изменилось». Но даже её внутренний голос звучал неубедительно.

_____

Вечером Марта принесла ужин и новости.

Она поставила поднос на прикроватный столик, расправила салфетку, поправила чашку, слишком медленно, слишком тщательно, будто оттягивала момент. Эля заметила это сразу.

— Что случилось? — спросила она.

Марта замялась. Потом выдохнула и заговорила, быстро, тихо, словно боялась, что стены услышат.

— Госпожа, сегодня приходил человек из Клана. Тот самый, с крысиным лицом.