Грязный Цербер - Виктория Сталь

Он запретил себе эту мысль. Вырвал. Растоптал.

Но она вернулась.

_____

Утром Эля пришла в себя.

Она открыла глаза, и на этот раз всё было чётким. Не размытым. Не двоящимся. Стены стояли на месте. Потолок не кружился. За окном серело, дождь наконец стих. Вороны вернулись на дуб, мокрые и злые, и устроили свою обычную перебранку.

Эля медленно села на кровати. Голова всё ещё была тяжёлой, но боль ушла. Озноб отступил. Она чувствовала слабость, глубокую, как после долгой болезни, но уже не горела. Она обвела взглядом комнату и заметила перемены. Миска с водой на тумбочке. Полотенца, сложенные аккуратной стопкой. Пакетики с лекарствами. Градусник. И записка от Марты: «Госпожа, пейте порошки три раза в день. Заварены в чай. Я зайду в полдень».

Эля перевела взгляд на ширму. Его силуэт был там, неподвижный, как всегда. Но стул, который обычно стоял за ширмой, теперь был у её кровати. Он сидел здесь. Всю ночь.

— Эй, — позвала она хрипло.

— Да.

— Ты сидел здесь. Всю ночь.

Пауза. Затем:

— Да.

— Зачем?

— Ты умирала. Я не мог просто стоять за ширмой.

Эля смотрела на шёлк, за которым он прятался. Умирала. Он сказал, умирала. Не «ты болела», не «у тебя был жар». Умирала. Значит, всё было серьёзнее, чем она думала.

— Кто принёс лекарства? — спросила она.

— Марта. Я дал ей денег.

— Ты дал ей денег. Своих.

— Да.

Эля откинулась на подушку. Смотрела в потолок и пыталась переварить услышанное. Он сидел с ней всю ночь, менял компрессы, дал Марте денег на лекарства. Он, пёс в наморднике, которому было плевать на всё, кроме мести. Он спас ей жизнь. Опять.

— Ты нарушил правила, — сказала она.

— Контракт не запрещает оказывать медицинскую помощь подопечной.

— Я не о контракте. Я о наших правилах. Ты должен был стоять за ширмой и ждать. А ты сидел здесь. Рядом. Это неправильно.

— Ты хотела, чтобы я стоял за ширмой, пока ты умираешь?

Эля не ответила. Она не знала, чего хотела. Она знала только одно: он был рядом, когда ей было плохо. И это что-то меняло. Что-то, чему она не хотела давать имя.

— Ладно, — сказала она наконец. — Забудем. Я болела, ты выполнял контракт. Ничего не изменилось.

— Ничего, — эхом отозвался он.

И оба знали, что это неправда.

_____

За ширмой Герман сидел на стуле, прижимал забинтованную руку к груди и смотрел в стену с надписью «Я ЗНАЮ». Три дня до Романова. Три дня до того, как всё изменится. Он будет готов.

И он знал: если придётся выбирать между её свободой и своей местью, он уже выбрал. Но он не скажет ей. Никогда. Это знание останется здесь, выцарапанным на стене, скрытым за шёлком ширмы, за сталью намордника, за пустыми глазами цербера.

Там, где никто не увидит.

Глава 10. Утро

Марта поднялась на второй этаж затемно.

Она всегда вставала рано, привычка, въевшаяся за пятнадцать лет службы у Клана. Но сегодня её разбудил не будильник, не крик петухов, которых держали на заднем дворе, а тревога. Глухая, сосущая под ложечкой, которая не давала спать с тех пор, как госпожа заболела. Марта знала: с церберами шутки плохи. Они не сиделки, не няньки. Их дело охранять, а не лечить. И если цербер сидит у постели больной подопечной всю ночь, это не просто нарушение протокола. Это знак.

Она тихо поднялась по лестнице, стараясь не скрипеть половицами. В коридоре второго этажа было темно, дежурная лампа погасла, и никто не потрудился её заменить. Марта достала из кармана огарок свечи, зажгла его и, прикрывая пламя ладонью, подошла к двери Эли. Приоткрыла, осторожно, на пару дюймов.

Увиденное заставило её замерзнуть на пороге.

Герман спал на стуле. Не стоял на посту, не сидел за ширмой, выпрямив спину, спал. Его голова упала на грудь, плечи опущены, длинные ноги вытянуты вперёд почти до самой кровати. Одна рука лежала на подлокотнике, вторая, правая, забинтованная, была прижата к животу, будто он охранял её даже во сне. На белой марле проступали желтоватые пятна мази, а у запястья, где бинт сбился, Марта заметила край ожога, багровый, воспалённый, с волдырями.

Она перевела взгляд на Элю. Госпожа спала спокойно, впервые за трое суток. Её лицо разгладилось, дыхание было ровным, губы чуть приоткрыты. На лбу всё ещё лежал компресс, уже высохший, сбившийся набок. Рядом на тумбочке стояла миска с водой, градусник и пустая чашка из-под чая с лекарством.

Марта бесшумно вошла в комнату. Привычным движением поправила компресс на лбу госпожи, коснулась её щеки, жара не было. Затем подошла к Герману. Он не проснулся, цербер, который слышал мышиный шорох за три комнаты, сейчас не услышал, как она стоит в двух шагах. Значит, вымотался до предела. Марта взяла со спинки стула его куртку, старую, армейскую, которую он, видимо, накидывал на плечи ночью, и осторожно укрыла его. Он не шелохнулся.

Свеча догорала. Марта постояла ещё минуту, глядя на них, на цербера, который спал на стуле, и на девчонку, которая спала на кровати. Между ними было три шага и целая пропасть правил, запретов, имплантов и контрактов. Но сейчас, в предрассветной тишине, они выглядели просто двумя смертельно уставшими людьми.

Марта перекрестилась и вышла, тихо прикрыв за собой дверь.

_____

Эля проснулась от тишины.

Не от кошмара, не от крика, не от грозы за окном. От тишины, глубокой, непривычной, почти оглушительной после трёх дней лихорадочного бреда. Дождь кончился. Вороны молчали. Даже половицы не скрипели. Весь особняк замер, будто затаил дыхание.

Она открыла глаза и несколько секунд просто лежала, глядя в потолок. Трещина в углу, она знала каждую трещину в этой комнате. Паутина у люстры, Марта не доставала до неё, говорила, что у неё голова кружится на стремянке. Серый свет за окном, утро, но позднее или раннее, она не знала. После болезни время текло странно, и она потеряла счёт дням.

Она осторожно повернула голову.

Он сидел на стуле у её кровати.

Не за ширмой. Не у двери. Здесь. Рядом. Стул, который Марта принесла ему неделю назад, теперь стоял в двух шагах от её кровати. И он сидел на нём, огромный, чёрный, неуместный в этой детской комнате с васильковыми обоями. Его спина была прижата к спинке стула, плечи опущены. Голова чуть наклонена вперёд, он спал.

Эля замерла. Она никогда не видела