Грязный Цербер - Виктория Сталь

— Ты дурак, — сказала она. — Ты же знаешь, что я...

— Знаю. Ты ненавидишь меня. Ты считаешь меня монстром. Ты используешь меня. Мне всё равно. Я выполняю свою работу.

— Твоя работа, охранять. Не терпеть ожоги.

— Значит, я расширил должностную инструкцию.

Эля не нашлась, что ответить. Она стояла у окна, смотрела на ворон и думала: он расширил инструкцию. Взял и расширил. Без спроса. Без приказа. Просто потому, что не хотел делать ей больно.

«Нет. Я не буду жалеть его. Он монстр».

Она убеждала себя в этом весь день. За завтраком, когда заметила, что он опять не притронулся к еде. За обедом, когда Марта принесла ему новую порцию мази и он молча ушёл за ширму перевязывать руку. За ужином, когда услышала, как он тихо, сквозь зубы, выругался, задев волдырь.

Монстр. Пёс. Функция.

Но к вечеру она устала убеждать.

_____

Ночь опустилась на особняк быстро, октябрьские сумерки сгустились уже к шести. Марта принесла ужин, забрала посуду, зажгла свечу и ушла, бросив на Элю тревожный взгляд. За ширмой было тихо. Герман сидел на своём стуле, ждал.

Эля развернула его записку. Перечитала в десятый раз. «Если хочешь, дай знак. Я сделаю». Она знала, что сегодня лучший шанс. Завтра в дом начнут съезжаться люди Романова. Послезавтра он будет здесь. А сегодня пятница, полночь, Борис на посту с полной фляжкой виски.

— Ты готов? — спросила она.

— Да.

— Тогда иди. И будь осторожен.

Он вышел из-за ширмы. В темноте его силуэт казался огромным, чёрный на чёрном. Он прошёл к двери, взялся за ручку. На секунду замер, будто хотел что-то сказать. Но не сказал. Просто открыл дверь и вышел.

_____

Караулка находилась на первом этаже, рядом с кухней. Крохотная комната без окон, с продавленным диваном, столом и телевизором, который Борис включал на ночь, якобы чтобы не уснуть. Герман толкнул дверь и вошёл.

Борис сидел за столом, развалясь в кресле. Фляжка стояла перед ним, открытая, почти пустая. Ключ лежал на столе, в паре дюймов от его локтя. Увидев цербера, Борис расплылся в пьяной ухмылке. Он был уже хорош, глаза блестели, движения были размашистыми, неточными.

— О! Цербер! — он попытался изобразить приветственный жест и едва не смахнул фляжку со стола. — Собственной персоной! Заходи, заходи! Чего стоишь в дверях, как этот... как памятник? Садись, выпей со стариной Борей! Или тебе намордник мешает? Так сними! Я никому не скажу! Могила!

— Проверка постов, — сказал Герман глухо. — Виктор попросил.

— Виктор? — Борис фыркнул так, что слюна брызнула на стол. — Этот крысёныш? Да он дрыхнет в своей каморке и видит десятый сон про повышение! Не гони, цербер. Ты не проверять пришёл. Ты пришёл, потому что тебе скучно. Сидишь там наверху со своей... со своей подопечной, и взвыть не с кем, да?

Герман стоял в дверях, сканируя комнату взглядом. Ключ на столе. Борис пьян. Если повезёт, он отрубится через четверть часа.

Но Борису было весело. Пьяному, скучающему, обиженному на весь мир охраннику, ему редко выпадал шанс почесать языком с тем, кто не мог ответить. А цербер не мог, контракт запрещал. И Борис знал это.

— Слушай, — он подался вперёд, опираясь локтями на стол, и понизил голос до конспиративного шёпота, который на самом деле был слышен в другом конце коридора. — А расскажи мне, цербер. Вот ты с ней там, наверху, в одной комнате. День и ночь. Ночь и день. Она там ходит... в рубашке своей... ну, знаешь, когда спать ложится. Ты же мужик? Или тебе там, — он покрутил пальцем у горла, — вместе с лицом всё отрезали?

Имплант на шее Германа пискнул, коротко, предупреждающе. Он сжал кулаки, но промолчал.

— Она же молодая совсем, — продолжал Борис, наливая себе новую порцию. Виски плеснуло мимо стакана, он даже не заметил. — Двадцать лет, самый сок. Я помню, когда мне было двадцать... эх, что за времена были! Бабы сами на шею вешались. А эта... как её... Эльвира... она же породистая, да? Белозёрская. У них там, у богатых, всё по-другому. Их с детства учат, как мужику угодить. Ты как думаешь, её уже обучили? Или она ещё...

— Заткнись, — сказал Герман. Голос был тихим, но в нём зазвенела сталь.

Борис либо не услышал, либо ему уже было море по колено. Он загоготал, хлопнул ладонью по столу так, что фляжка подпрыгнула.

— О! Задело! Задело цербера! А я думал, ты бесчувственный! — он ткнул в Германа пальцем. — Значит, не всё отрезали. Значит, ещё шевелится. Слушай, а давай по-честному, по-мужски? Ты же хочешь её. Я же вижу. У тебя на лбу написано. Ну, то есть было бы написано, если бы не намордник. Ты хочешь завалить маленькую Белозёрскую. И я тебя понимаю! Я бы сам...

Он не договорил. Герман пересёк комнату в два шага.

Борис не успел даже вскрикнуть. Стальные пальцы сомкнулись на его горле, не до хруста, но достаточно, чтобы перекрыть дыхание. Борис захрипел, вцепился в его запястье обеими руками. Его глаза полезли из орбит, на этот раз от ужаса, не от злости. Он попытался что-то сказать, но из горла вырвался только сип.

— Ты сейчас слушаешь меня очень внимательно, — произнёс Герман, и его голос был ледяным, как сталь намордника. — Ты больше никогда не откроешь свой поганый рот в её сторону. Ты не скажешь о ней ни слова. Ты не посмотришь на неё. Ты даже думать о ней не будешь. Если я узнаю, не важно как, не важно от кого, что ты или кто-то ещё позволил себе вякнуть про неё хоть слово, я найду тебя. Где угодно. Хоть в этом особняке, хоть в городе, хоть под землёй. И то, что я с тобой сделаю, заставит тебя мечтать о разряде. Ты понял?

Борис судорожно закивал. Его лицо побагровело. Губы посинели. Он уже не пытался разжать пальцы цербера, просто молотил ладонями по столу в беззвучной мольбе.

Герман разжал пальцы.

Борис рухнул обратно в кресло, закашлялся, схватился за горло. Фляжка опрокинулась, виски потекло по столу, заливая бумаги. Ключ лежал в луже янтарной жидкости, но Борис этого не замечал. Он хватал ртом воздух, кашлял до слёз и смотрел на цербера с ужасом.

— Ты... ты ебанутый... — прохрипел он, растирая горло. — Ты же не можешь... контракт... тебя же поджарят...

— Контракт разрешает мне защищать подопечную. Ты только что устно домогался её. Угроза репутации и психологическому состоянию. Я действовал в рамках протокола.

— В рамках... чего? — Борис вытаращился. — Ты меня