Грязный Цербер - Виктория Сталь

Эля замолчала. Он был прав. Снова прав. До тошноты прав.

Другой цербер мог быть хуже. Намного хуже. Без намордника. Без правил. Без этой странной, извращённой формы чего? Дисциплины? Контроля? Она не знала, как назвать то, что он делал.

— Ладно, — сказала она, отступая от ширмы. — Ладно. Ты остаёшься. Но я хочу, чтобы ты знал: я не твоя. Я не её замена. Я не та, о ком ты думаешь, когда трахаешь шлюх. Я твоя работа. Понял?

— Понял.

— И больше никогда не приходи сюда с её запахом. Мойся. Переодевайся. Делай что угодно. Но я не хочу это нюхать.

— Я не могу. Пятнадцать минут. В следующий раз я...

— Значит, найди способ! — рявкнула она. — Ты цербер. Ты решаешь проблемы. Реши эту.

Молчание. Затем:

— Хорошо. Я решу.

Эля выдохнула. Отвернулась от ширмы и пошла к окну. Дождь всё ещё барабанил по стеклу. Вороны всё ещё мокли на дубе. Мир за окном был серым, холодным и равнодушным. Таким же, как она сама.

_____

Вечером Эля вернулась к теме.

Она не планировала. Просто когда Марта принесла ужин и запах тушёного мяса смешался с остатками лавандовой свечи, а за ширмой всё ещё угадывался, нет, не запах, но его присутствие, его тень, его дыхание, она поняла, что не может больше это терпеть.

— Эй, — позвала она.

— Да.

— Зайди.

Он вышел из-за ширмы. Запаха духов уже почти не было, выветрился за день, перебитый лавандой и сквозняком. Но Эля всё равно чувствовала его. Воображала. Помнила.

— На колени.

Он опустился. Медленно, плавно, без звука. Левое колено. Правое. Руки на бёдра. Спина прямая. Пёс в стойке.

Эля взяла с прикроватного столика чашку с остывшим чаем. Сделала глоток. Поставила обратно.

— Ты понимаешь, почему ты снова на коленях?

— Потому что ты зла на меня.

— Не просто зла. Я в ярости, — она подалась вперёд, впиваясь в него глазами. — Ты трахал какую-то грязную девку в дешёвом клубе. Ты думал обо мне, пока был внутри неё. Ты признался в этом. А потом ты пришёл сюда и стоял передо мной, будто ничего не случилось. Будто ты не нарушил правила.

— Я не нарушал правила, — сказал он глухо. — Контракт запрещает прикосновения к тебе. Запрещает эрекцию в твоём присутствии. Он не запрещает увольнительные. Не запрещает секс на стороне. Не запрещает мысли.

— Плевать на контракт! — рявкнула она. — Есть правила, которые выше контракта. Ты не имел права думать обо мне. Ты не имел права желать меня. Ты не имел права вообще смотреть на меня так, как ты смотришь!

— Как я смотрю?

— Как будто я твоя. Как будто ты имеешь на меня право. Как будто ты только и ждёшь момента, когда намордник спадёт, чтобы...

Она осеклась. Он смотрел на неё снизу вверх, и в его глазах что-то изменилось. Не злость. Не обида. Что-то другое. Что-то тёмное и голодное, чего она раньше не видела. Имплант в его шее предупреждающе пискнул, раз, другой. Он задышал чаще. Намордник запотел.

— Ты права, — сказал он, и его голос стал ниже, глуше, опаснее. — Я жду. Не момента, когда намордник спадёт. Момента, когда я получу имя. А после этого... — он не договорил.

— Что после этого? — Эля замерла.

— После этого контракт закончится. Имплант отключат. Намордник снимут. И тогда я стану свободным. И ты тоже.

— Ты думаешь, я захочу иметь с тобой дело после всего этого? — она усмехнулась криво, зло. — Ты думаешь, я забуду, как ты стоял передо мной, провонявший шлюхой? Как ты смотрел на меня? Как ты...

— Я не думаю, что ты захочешь. Я вообще не думаю о том, что будет после. Я думаю только о том, что есть сейчас. А сейчас я на коленях перед тобой. И ты можешь делать со мной всё, что захочешь. Но ты не можешь запретить мне думать. Этого даже контракт не может.

Эля замолчала. Смотрела на него, на его пустые глаза, на его намордник, на его колени на полу. И понимала: он прав. Она могла унижать его, приказывать, мучить, но она не могла контролировать его мысли. Она не могла залезть в его голову и вырвать оттуда свой образ. Она была заперта с ним в одной клетке, и он был заперт с ней в своей.

— Ладно, — сказала она устало. — Встань.

Он поднялся.

— Но ты решишь проблему с запахом. Я не шучу. Если ты ещё раз придёшь сюда после увольнительной и от тебя будет нести, я заставлю тебя спать в коридоре. И плевать на контракт.

— Я понял.

— А теперь иди за ширму. Я устала.

Он ушёл. Эля легла на кровать, уставилась в потолок. За окном дождь наконец стих. Вороны молчали. В комнате пахло лавандой, и ничем больше.

Но она всё ещё чувствовала его запах. И не могла от него избавиться.

_____

Она не знала главного.

Не знала, что вчера, в машине, перед тем как надеть намордник, он сидел и смотрел на стальные прутья и думал: «Если бы не эта сталь, если бы не имплант, если бы не контракт, я бы зашёл за ширму. Я бы сорвал с неё одеяло. Я бы раздвинул ей ноги и трахал бы её до тех пор, пока она не перестала бы меня ненавидеть. Или пока не начала бы ненавидеть ещё сильнее. Мне всё равно».

Вот что он думал. Вот что он не сказал.

И вот почему намордник был нужен. Не для неё. Для него.

Он сжал кулаки. Имплант в шее пискнул, предупреждение. Мысли свернули в опасное русло. Он заставил себя переключиться. На имя. На месть. На человека, который держал нож.

Остальное неважно. Совсем неважно.

Так он говорил себе. И почти верил.

Когда он впервые вошёл в клуб «Ад», это было семь лет назад.

Тогда у него ещё не было намордника. Не было импланта. Не было контракта. Были только шрамы, свежие, багровые, ещё не зажившие до конца. И был голод, не к женщинам, нет. К мести. К информации. К тому, чтобы найти человека, который изуродовал его лицо.

Он пришёл в «Ад» не за сексом. Он пришёл за связями.

Но связи не находились, информация ускользала, а голод, другой, животный, тот, от которого тяжелело в паху по ночам, становился невыносимым. И однажды он выбрал женщину. Первую попавшуюся. Рыжую, с обветренным лицом и следами уколов на венах. Он