Грязный Цербер - Виктория Сталь

Герман выдохнул.

Игры кончились. Намордник на месте. Зверь на посту.

Впереди был новый день. Новые приказы. Новые колени. И где-то за горизонтом имя. Только оно имело значение. Всё остальное, грязь, пот, запах дешёвых духов, колкие слова Виктора, было просто шумом. Фоном. Пылью.

Он справится. Он всегда справлялся.

Но в тишине ночи, когда Эля заворочалась во сне, он поймал себя на том, что снова прислушивается к её дыханию. Не как охранник. Не как цербер.

Как мужчина.

Он приказал себе остановиться. Имплант пискнул снова, предупреждающе.

Герман сжал кулаки и уставился в стену.

Ничего. Он выдержит. Он обязан. Ради имени. Ради мести. Ради всего, что у него осталось.

А всё остальное неважно. Совсем неважно.

Глава 5. Запах

Запах ударил в нос сразу, как только она проснулась.

Эля открыла глаза и замерла, ещё не успев сообразить, что именно не так. Свет в комнате был серым, утренним. За окном моросил дождь, капли барабанили по карнизу, стекали по стеклу. Она потянулась, разминая затёкшую шею, и вдохнула полной грудью. И тут же её передёрнуло.

Чужой запах. Резкий, приторный, с нотой мускуса и табака. Дешёвые духи. Такими душатся женщины, которые работают в борделях. Она знала этот запах, в прошлой жизни, до того как Клан убил её отца, она иногда проходила мимо таких заведений в городе. Отец всегда ускорял шаг и говорил: «Не смотри туда, мышка. Это грязное место».

Теперь грязное место пришло к ней в комнату.

Эля медленно села на кровати, обхватила колени руками и уставилась на ширму. Он стоял там. Она знала это. Она слышала его дыхание, хриплое, ровное, механическое. Запах шёл оттуда. От него. Он пропитал его одежду, его кожу, его волосы. И теперь этот смрад висел в воздухе, как облако, как предупреждение.

Вспомнилось: увольнительная. Вчера у него была увольнительная. Первая. Он ушёл вечером, а вернулся под утро, она слышала его шаги сквозь сон. И теперь он стоял за ширмой, провонявший чужими духами, и дышал так же спокойно, как всегда. Как будто ничего не случилось.

Эля сжала кулаки. В груди закипало что-то, не ревность, нет. Брезгливость. Чистая, концентрированная брезгливость. Он, пёс, цербер, грязное животное в наморднике, притащил в её комнату запах дешёвой шлюхи. В её клетку.

— Эй, — позвала она. Голос был хриплым со сна, но стальным.

Тишина. Потом:

— Да.

— Подойди.

Он вышел из-за ширмы. Остановился в трёх шагах от её кровати. Всё тот же: чёрная водолазка, чёрные брюки, плотные перчатки, кожаные ремни намордника, впивающиеся в бритую голову. Сталь поблёскивала в сером утреннем свете. Глаза над металлом, серые, пустые, как всегда.

Но запах стал сильнее. Теперь, когда он стоял ближе, Эля почувствовала его отчётливее. Духи, приторные, мускусные. Табак. И что-то ещё, под слоем парфюма, кисловатое, железистое. То, что не спутаешь ни с чем. Запах секса. Запах чужого тела.

Её передёрнуло снова, на этот раз заметно, всем телом.

— Ты был у шлюх, — сказала она.

Не спросила. Констатировала.

— Да.

— Проститутка?

— Да.

Эля смотрела на него, на сталь, на ремни, на пустые глаза, и чувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Не от самого факта. Ей было плевать, кого он трахает. Ей было плевать на его грязные потребности. Но он притащил это сюда. В её комнату. В её воздух.

— От тебя несёт, — произнесла она, чеканя каждое слово. — Ты грязный. Ты пришёл сюда, пропитанный её вонью, и стоишь передо мной. Дышишь моим воздухом. Пачкаешь мои вещи одним своим присутствием.

Он молчал.

— Почему? — она подалась вперёд. — Почему ты не помылся? Почему не переоделся? Почему ты вообще пришёл сюда в таком виде?

— Пятнадцать минут, — ответил он глухо. — Утренние процедуры. Они ещё не наступили. Я не мог снять намордник раньше. Не мог принять душ.

— Плевать на твои пятнадцать минут. Ты должен был сделать это до того, как войти сюда.

— Я вошёл в четыре утра. Ты спала. Утренние процедуры начинаются в семь. Я не мог нарушить график.

Эля откинулась на подушки. Её трясло, от злости, от отвращения, от бессилия. Он был прав. Формально прав. Контракт разрешал ему только пятнадцать минут свободы в сутки. Он не мог помыться в другое время. Он не мог снять намордник. Он был заперт в правилах так же, как она в этой комнате.

Но от этого было не легче.

— Ты грязный, — повторила она, уже тише. — Мне противно находиться с тобой в одной комнате. Противно знать, что ты там, за ширмой. Что ты трогал какую-то женщину. Что ты...

Она осеклась, не договорив.

Герман молчал. Она ждала, что он скажет что-нибудь в своё оправдание. Или промолчит, как обычно. Или отведёт глаза. Но он сделал другое.

Он поднял руку и постучал костяшками пальцев по стальным прутьям намордника. Звук вышел глухой, металлический, будто колокол на дне колодца.

— Я знаю, что я грязный, — сказал он. Его голос, искажённый сталью, был спокойным. Ровным. Без эмоций. — Поэтому и ношу это. Чтобы тебя не испачкать.

Эля замерла.

Вот оно. Впервые он ответил. Не просто «да» или «нет». Не отговорку. Он сказал что-то настоящее. Что-то, от чего у неё внутри всё перевернулось, не от жалости, нет. От осознания.

Намордник, не наказание для него. Не просто защита для неё. Это его собственный барьер. Его способ отделить себя от неё. «Чтобы тебя не испачкать». Он признал, что грязен. Признал, что она чиста. И принял это как данность, как закон, как единственно возможный порядок вещей.

Эля смотрела на него. На его пустые глаза над металлом. На сталь, закрывающую лицо. На ремни, врезающиеся в кожу. На перчатки, скрывающие руки. И впервые за всё время она увидела не монстра. Не врага. Не функцию. Она увидела человека, который сам себя запер в клетку. Который знает, что он зверь. И который не хочет, чтобы этот зверь кого-то ранил.

— Ты думаешь, это меня утешит? — спросила она, и голос её был холоднее, чем ей самой хотелось. — Ты думаешь, твой намордник, это оправдание? Ты трахал шлюху четыре часа назад. Ты пришёл сюда. Ты стоишь передо мной, провонявший её духами. И ты смеешь говорить мне про чистоту?

— Я не оправдываюсь, — ответил он. — Я констатирую факт. Ты сказала, что я грязный. Я согласился. Я грязный. Я был грязным задолго до того, как вошёл в эту комнату. И я останусь грязным, когда выйду отсюда. Намордник, не индульгенция. Он напоминание.

— О