Грязный Цербер - Виктория Сталь

был злиться. Должен был чувствовать себя загнанным в угол. Но вместо этого, где-то глубоко, под намордником, под шрамами, под годами тренировок, он почувствовал странное, давно забытое ощущение.

Интерес.

Эта девчонка стоила того, чтобы за ней наблюдать. Чтобы с ней работать. Чтобы, возможно, когда-нибудь использовать её в своих целях так же, как она использовала его.

Но это потом.

Сначала имя. Сначала месть.

А всё остальное просто игра. Игра, в которой больше нет правил.

Глава 4. Клуб "Ад"

Увольнительная выпала на вторник.

Герман узнал об этом утром, когда вернулся из каморки после своих пятнадцати минут. На двери его каморки висел листок, распечатка с гербом Клана, пришпиленная кнопкой. «Церберу № 7. Увольнительная: вторник, 21:00 — среда, 05:00. Намордник снять за территорией. Надеть перед входом. Нарушение — разряд».

Он прочитал, смял листок и сунул в карман.

Восемь часов свободы.

Эля ещё спала, когда он занял пост у её двери. Он слышал её дыхание, ровное, спокойное. После их ночного разговора и её «сделки» она спала лучше. Он тоже, если можно назвать сном те полтора часа, что он позволял себе в сутки.

День тянулся долго. Завтрак, обед, ужин. Марта сновала с подносами. Эля молчала, смотрела в окно, что-то чертила карандашом на клочке бумаги. Он стоял за ширмой. Никаких приказов, никаких коленей. Передышка перед тем, что она задумала. Он не обманывался, её «сотрудничество» было такой же формой использования, как и вчерашние унижения. Просто более хитрой.

В восемь вечера он дождался смены охраны. Толстый охранник пришёл на пост, кивнул ему: «Вали уже, цербер. До утра». Герман не ответил. Он никогда не отвечал охране.

Он вышел из особняка через чёрный ход. Вечерний воздух был холодным, пах прелой листвой и выхлопными газами. Машина ждала его у ворот, старый седан с тонированными стёклами. Клан выделял церберам транспорт на увольнительные. Не из заботы, из контроля. Они должны были знать, куда он едет и когда вернётся.

Герман сел за руль. Дверь захлопнулась. Тишина.

Он поднял руки и отстегнул намордник.

Сталь отошла от лица с влажным, чавкающим звуком. Кожа под ремнями была мокрой от пота, раздражённой, с глубокими красными полосами. Он стянул конструкцию целиком, ремни, застёжки, намордный щиток, и бросил на пассажирское сиденье.

Вдох. Полный, свободный, без стальных прутьев, сжимающих челюсть. Воздух хлынул в лёгкие, холодный, с привкусом бензина и осени. Он откинулся на подголовник и закрыл глаза.

Челюсть ныла. Он размял её, выдвинул вперёд, в стороны, до хруста. Из-за отсутствия зубов челюстная кость тёрлась о кость, и каждое движение отдавало тупой болью. Но это была приятная боль. Знакомая. Его собственная.

Он завёл мотор.

_____

Клуб «Ад» находился в промзоне, сорок минут езды от особняка. Герман знал дорогу наизусть. За семь лет поисков он объездил все злачные места города, но «Ад» был особенным. Там не задавали вопросов. Там было темно. Там можно было купить всё, от выпивки до женского тела. И никто не смотрел на его лицо. Точнее, смотрели, но быстро отводили глаза. В «Аду» у каждого были свои шрамы.

Он припарковался на пустыре за клубом. Заглушил мотор. Посмотрел в зеркало заднего вида.

На него смотрел мужчина.

Не монстр. Не цербер. Просто мужчина со шрамами. Перекошенный рот, пустые дёсны, рубцы от висков к подбородку, кожа, стянутая старыми ожогами. Но мужчина. Без стали. Без ремней. Живой.

Он провёл ладонью по голове, короткий ёрш волос, отросших за две недели. Надо бы побрить. Не сегодня.

Герман вышел из машины и направился к входу в клуб.

Внутри было темно, душно и громко.

Басы долбили по грудной клетке. Красный свет софитов выхватывал из темноты лица, руки, оголённые плечи. Пахло потом, алкоголем, дешёвыми духами и чем-то сладковатым, марихуана, «пыль», может, что-то тяжелее. Герман прошёл к бару, расталкивая толпу плечами. Люди расступались, инстинктивно, как вода перед акулой.

Бармен, лысый мужик с татуировкой черепа на шее, кивнул ему.

— Виски.

— Лёд?

— Нет.

Стакан скользнул по стойке. Герман взял его, сделал глоток. Виски обжёг горло, провалился в желудок. Он не пил две недели. Алкоголь сразу ударил в голову.

Он развернулся к залу, облокотившись на стойку, и принялся изучать товар.

Женщин было много. Разных. Молодые, постарше, блондинки, брюнетки, тощие, полные. Кто-то танцевал на подиуме, извиваясь вокруг пилона. Кто-то сидел у барной стойки, лениво потягивая коктейли. Кто-то уже работал, тёрся о клиентов, шептал на ухо цену, уводил в тёмные углы.

Герман не торопился. Он допил виски, заказал второй. Потом третий. Алкоголь притуплял голод, тот самый, что нарастал в нём последние две недели. Не голод к еде. Другой. Тот, от которого имплант пищал в присутствии Эли. Тот, который он глушил тренировками, но не мог заглушить до конца.

Здесь, в «Аду», этот голод можно было накормить. Без последствий. Без разрядов. Без контракта.

Он допил третий виски и двинулся вдоль бара.

_____

Её звали Лина. Или она так сказала. Ему было плевать.

Она сидела в углу, в отдельной кабинке, отделённой от зала бархатной шторой. Высокая, худая, с крашеными блондинистыми волосами и уставшим лицом. Лет двадцать пять, двадцать семь. Глаза подведены чёрным, губы накрашены красным. Платье чёрное, блестящее, обтягивающее острые ключицы и плоскую грудь. На запястье следы старых уколов.

Она подняла на него глаза. Скользнула взглядом по лицу, шрамы, пустые дёсны, перекошенный рот. Не поморщилась. Профессионалка.

— Ищешь компанию? — голос хриплый, прокуренный.

— Да.

— Час, двести. Особые запросы дороже. Я не целуюсь. Не терплю боль. И не делаю то, что мне не нравится.

— Мне плевать на поцелуи. Мне плевать на то, что тебе нравится, — он положил на стол четыре стодолларовые купюры. — Час. Ты делаешь то, что я скажу.

Она посмотрела на деньги. Затем на него.

— Снимай штаны.

_____

Комната была крохотной, койка, застеленная серым бельём, тумбочка, лампа с красным абажуром. Стены обиты звукоизолирующим поролоном, чтобы не мешать соседям. На полу ковёр с пятнами, происхождение которых Герман предпочёл не выяснять.

Лина заперла дверь на щеколду, повернулась к нему и стянула платье через голову. Тело было поджарым, угловатым. Грудь почти плоская, с розовыми сосками, которые сморщились от холода. Между ног полоска светлых волос, аккуратно подстриженная. Рёбра проступали под кожей.

Герман стоял, привалившись спиной к стене, и просто смотрел. Она не смущалась. Профессионалка.

— Что ты хочешь? — спросила она, кладя руки на бёдра.

— Встань на колени. Лицом к стене. Руки за спину.

Она выполнила. Опустилась на колени, упёрлась лбом в поролон.