Грязный Цербер - Виктория Сталь

— То, чего ты мне не дашь, — сказал он.

— Чего именно?

— Не твоё дело.

Эля откинулась на подушки. Скрестила руки на груди. Ей хотелось ударить его. Хотелось заставить его почувствовать хоть что-то, боль, гнев, унижение, страх. Но он не давал ей этой роскоши. Он отнимал у неё даже право быть тираном. Потому что настоящий тиран наслаждается страхом жертвы, а он не боялся. Настоящий тиран ломает сопротивление, а он не сопротивлялся. Он просто был. И это бесило до скрежета зубов.

Марта принесла чай. Большой фарфоровый чайник, чашку тонкого костяного фарфора, заварку в серебряном ситечке. Поставила поднос на прикроватный столик. Бросила быстрый взгляд на коленопреклонённого цербера и так же быстро отвела глаза.

— Что-то ещё, госпожа?

— Нет. Убирайся.

Марта вышла. Ключ в замке не повернулся, дверь осталась приоткрытой. Но Эля знала: он не встанет, пока она не прикажет. Дрессировка у него в крови.

Она налила чай. Медленно, растягивая каждое движение. Поднесла чашку к губам. Чай был горячим, обжигал нёбо. Она сделала глоток. Второй. Третий. Поставила чашку. Налила снова.

Он стоял на коленях. Молча. Неподвижно.

Прошло пять минут. Эля пила чай и смотрела в окно, на ворон, которые дрались за ветку дуба. На самом деле она следила за ним боковым зрением. Ждала. Надеялась уловить хоть что-то. Дрожь в коленях. Нетерпеливый вздох. Сжатые кулаки.

Ничего.

Десять минут. Она допила вторую чашку, чай уже остыл, стал горьким. Налила третью. Пальцы дрожали, от злости. От бессильной, жгучей злости на этого каменного пса.

— Ты можешь злиться, — сказала она, не выдержав. — Я разрешаю. Можешь ненавидеть меня. Можешь представлять, как сворачиваешь мне шею. Я не накажу тебя за мысли.

— Я не злюсь.

— Почему?!

— Потому что злость, это топливо. А мне пока некуда ехать.

Эля едва не швырнула чашку в стену. Сдержалась в последний момент. Поставила фарфор на поднос, аккуратно, чтобы не разбить. Не хватало ещё показать ему, что он выбил её из колеи.

— Ладно. Тогда говори. Расскажи что-нибудь. Ты молчишь две недели. Я устала от твоей тупой тишины. Расскажи что угодно. Как ты стал этим. Кем ты был до. Что ты любишь. Что ненавидишь. Открой пасть, пёс.

Он поднял на неё глаза. Долго смотрел. Затем заговорил, глухо, сквозь прутья намордника, с трудом выталкивая слова:

— Раньше я любил запах бензина. Когда был ребёнком, жил рядом с заправкой. Каждое утро просыпался и чувствовал бензин. Он пах свободой. Дорогой. Тем, чего у меня не было, — он замолчал. Потом добавил: — Теперь я не чувствую запахов. Намордник отбил обоняние.

Эля замерла с чашкой в руке.

— Совсем?

— Почти. Только сильные. Твой чай, например. Чувствую.

— И что ты чувствуешь?

— Горечь. Ты его перезаварила.

Эля сжала челюсти. Она ждала злости, мольбы, угрозы. А получила очередную дозу его мерзкой искренности. Простой, как гвоздь. Неудобной, как камень в ботинке.

— Продолжай, — потребовала она, потому что остановиться сейчас значило бы признать, что его слова её задели.

— Что продолжать?

— Рассказывай про себя. Ты две недели молчал. Теперь говори. Выкладывай, пока я разрешаю.

Он чуть склонил голову набок, тот самый жест, который она заметила ещё в подвале. Звериный анализ. Препарирование ситуации.

— Что ты хочешь знать?

— Почему ты согласился на контракт? — выпалила Эля. — Марта сказала, ты выбрал это сам. Не был приговорён. Не был должен. Тебе предложили, и ты согласился. Зачем? Зачем ты выбрал намордник, унижения, меня?

— Чтобы получить то, что мне нужно.

— Что именно?

— Информацию.

— О ком?

— О человеке, который сделал это с моим лицом.

Эля подалась вперёд. В груди заколотилось, не от сочувствия, а от охотничьего азарта. Наконец-то. Наконец-то он сказал что-то настоящее.

— Ты ищешь его, — сказала она утвердительно. — Ты хочешь отомстить. И контракт со мной, это плата. Тебе пообещали имя.

— Да.

— И ты терпишь меня, чтобы получить это имя.

— Да.

— Значит, я для тебя просто инструмент. Средство. Ступенька.

— Да.

Эля откинулась на подушки. Усмехнулась, криво, недобро.

— Отлично. Просто отлично. Знаешь, это лучшее, что я от тебя слышала за две недели.

Он молчал.

— Ты не спросишь, почему? — она наклонила голову.

— Спрашиваю: почему?

— Потому что теперь я знаю правила. Ты используешь меня, чтобы добраться до своего врага. А я использую тебя, чтобы не сдохнуть в этой камере от скуки и страха. Мы друг другу никто. Просто два хищника, которые временно дышат одним воздухом. Нет ни верности, ни долга, ни жалости. Ты ждёшь имя. Я жду шанса выбраться. Вот и всё.

Он смотрел на неё. Долго. Затем сказал:

— Ты умнее, чем я думал.

— А ты тупее, чем кажешься, — отрезала она. — Если думал, что я не догадаюсь.

Повисла пауза. Тяжёлая, но уже не гнетущая. Что-то изменилось. Они оба это почувствовали. Не примирение. Не близость. Не искра. Просто ясность. Теперь каждый знал, зачем здесь другой. И это снимало лишний груз. Не нужно было притворяться. Не нужно было искать оправданий. Только холодный расчёт, с обеих сторон.

— Ладно, — сказала Эля, отставляя чашку. — Встань.

Он поднялся, без усилия, без скрипа суставов, будто и не стоял на коленях пятнадцать минут.

— Ты что, совсем не устал? — спросила она.

— Устал.

— Но не показываешь.

— Зачем?

— Действительно. Зачем показывать врагу, — она отвернулась к окну. — Хотя ты мне не враг. Ты функция. Я это поняла.

Он ничего не ответил.

— Можешь идти за ширму, — бросила она через плечо. — И сегодня ты ночуешь в комнате. Не за дверью. Здесь. На своей половине.

Пауза.

— Зачем?

— Затем, что мне снятся кошмары. В которых мой отец умирает снова и снова. Я просыпаюсь в темноте, и в этой темноте никого. Ты будешь за ширмой. Если я проснусь и закричу, ты будешь там. Не чтобы утешать. Чтобы я знала: есть кто-то живой. Даже если этот живой ты.

Он долго молчал. Затем:

— Хорошо.

— И не воображай себе ничего, — добавила она жёстко. — Ты функционально полезен, и только. Понял?

— Понял.

Он отошёл за ширму. Замер на своей половине.

_____

Ночью кошмары вернулись.

Эля проснулась резко, с криком, застрявшим в горле. В комнате было темно, хоть глаз выколи. Она села на кровати, тяжело дыша. Сердце колотилось. Рубашка прилипла к спине. В ушах ещё звенел отцовский голос, она слышала его так ясно, будто он стоял рядом.

— Эй, — позвала она хрипло. — Ты здесь?

— Здесь, — раздалось из-за ширмы. Глухо, спокойно.

— Скажи что-нибудь.

— Что?

— Всё равно. Просто говори.

Пауза. Затем он заговорил, монотонно, без интонаций: