Грязный Цербер - Виктория Сталь

Вместо ответа она рванулась наружу.

Он преодолел расстояние быстрее, чем она ожидала. Три широких шага. Четыре. Пять. Эля успела только перенести вторую ногу на карниз, когда его рука, в перчатке, грубая, огромная, сомкнулась на воротнике её платья.

Дёрнул.

Сильно. Безжалостно. Как котёнка за шкирку.

Эля взвизгнула, не от боли, от неожиданности. Пальцы сами разжались, отпуская раму. Она взмахнула руками, пытаясь за что-то ухватиться, но было поздно. Он уже тащил её обратно в комнату, молча, без усилий, будто она весила не больше мешка с тряпьём.

Она упала на пол. Ударилась коленями. Платье затрещало окончательно, рукав оторвался по шву, обнажив плечо.

Секунда тишины.

А потом она взорвалась.

— Отпусти! Отпусти меня, слышишь?! — она вскочила, бросилась на него с кулаками. — Ты не имеешь права! Ты пёс! Ты грязный, вонючий пёс!

Он стоял недвижимо. Она колотила его в грудь, раз, другой, третий. Без толку. Это было всё равно что бить каменную стену. Ладони засаднили. Она перестала колотить и вцепилась в его руку зубами.

Зубы сомкнулись на предплечье, прямо над краем перчатки. Ткань была плотной, пропитанной чем-то горьким, но Эля сжимала челюсти изо всех сил, пока во рту не появился металлический привкус. Не кровь, что-то другое. Какая-то пропитка.

Он даже не дёрнулся.

Просто стоял и смотрел на неё сверху вниз. В его глазах ничего. Ни боли. Ни злости. Ни удивления. Как будто она не руку ему кусала, а грызла ножку стула.

Эля разжала челюсти. Отступила на шаг. Грудь вздымалась. Волосы прилипли к мокрым щекам. Губа дрожала, но она закусила её, запретила себе плакать.

— Ненавижу, — прошептала она. — Ненавижу тебя.

Он ничего не ответил. Наклонился, поднял её, легко, одной рукой подхватив под мышки, как ребёнка, и понёс в комнату. Она брыкалась, пиналась, пыталась ударить его коленом в пах, но он держал крепко, на вытянутых руках, не давая приблизиться.

Два шага до кровати, и он швырнул её на матрас. Не грубо. Не больно. Но унизительно. Как мешок с бельём. Как вещь.

Пока она барахталась в одеяле, пытаясь встать, он подошёл к окну. Захлопнул раму. Вогнал гвозди обратно в пазы, голыми пальцами, без молотка, одним жутким нажатием. Теперь рама сидела крепче прежнего.

Затем он повернулся к ней.

— Окно закрыто. Больше не лезь.

— Пошёл ты, — выплюнула Эля, сидя на кровати. — Ты мне не указ. Ты никто. Ты пустое место.

— Возможно, — он направился к двери. — Но пустое место только что спасло тебя от переломанных ног. Козырёк гнилой. Сгнил ещё в прошлом году. Ты бы рухнула вниз вместе с ним.

Эля открыла рот и закрыла. Она не знала про козырёк. Она вообще не думала о том, что он может быть гнилым. Она видела только свободу. А он видел риск.

От этого было ещё противнее.

Он вышел в коридор и закрыл дверь снаружи. Эля услышала, как поворачивается ключ. Её заперли. Впервые за десять дней заперли физически. Раньше дверь просто была закрыта, но теперь она услышала звук замка. Он посадил её под замок.

Эля соскочила с кровати, подбежала к двери и заколотила кулаками по дереву.

— Ненавижу! Слышишь?! Ненавижу!!!

Тишина.

Она ударила сильнее, костяшки засаднили, на дереве остались розовые пятна.

— Ты животное! Ты грязная тварь! Ты думаешь, я не знаю, зачем ты это делаешь?! Ты не меня спасаешь, ты свой контракт выполняешь! Ты боишься сдохнуть! Боишься, что тебя прикончат, если со мной что-то случится!

Молчание.

— Ответь мне! Ответь, трус!

— Да, — раздалось из-за двери. Глухо. Спокойно. — Я выполняю контракт. И да, я боюсь сдохнуть, пока не закончил одно дело. Ты права. Ты во всём права, маленькая сучка.

Эля замерла с занесённым кулаком.

Он назвал её так. Не «госпожа». Не «подопечная». Даже не «Элеонора». Маленькая сучка. Те слова, которые она сама придумала для него. Которые она написала на ширме. Которые он, оказывается, знал.

Она опустила руки. Отошла от двери. Села на пол посреди комнаты.

Сил не осталось. Злость схлынула, осталась только пустота. И обида. И что-то ещё, гаденькое, липкое, что она отказывалась признавать.

Он не соврал. Ни разу. Он мог бы соврать. Мог бы сказать: «Я спас тебя, потому что ты мне небезразлична». Или: «Я сделал это, потому что так правильно». Или хотя бы: «Я просто выполняю приказ». Но он выбрал правду. Жёсткую, голую, унизительную правду.

Он не спасал её. Он спасал своё право на месть.

Эля сидела на полу, обхватив колени, и смотрела на запертую дверь. За ней он. Стоит. Ждёт. Дышит. Чужой. До тошноты чужой.

______

Он стоял в коридоре, прислонившись лбом к дверному косяку.

Намордник холодил кожу. Стальные прутья врезались в переносицу. В предплечье, там, где она укусила его, пульсировала тупая боль. Перчатка выдержала, зубы не прокусили, но синяк будет. Маленькая сучка кусалась как дикая кошка.

Герман закрыл глаза.

Он назвал её так. Вслух. Не в мыслях, вслух, ей в лицо. Точнее, через дверь. Но она услышала. И теперь он не мог взять это слово обратно.

С одной стороны хорошо. Она должна ненавидеть его. Должна видеть в нём врага. Так проще. Так легче. Так меньше шансов, что между ними возникнет что-то, кроме взаимного отвращения.

Но с другой...

Он не должен был называть её так. Не потому что это грубо. А потому что это ложь. Она не сучка. Она отчаянная, насмерть перепуганная девчонка, которая пытается выжить. Которая не сдаётся. Которая разломала музыкальную шкатулку, сломала два ногтя, исцарапала пальцы, только чтобы попытаться сбежать из клетки.

Он уважал это.

Он не имел права уважать. Но уважал.

Герман отлепился от косяка и выпрямился. В коридоре было темно. Где-то внизу бормотал телевизор, охрана смотрела футбол. Пахло табаком и жареным луком. Обычный вечер в обычном особняке. Только на втором этаже, в бывшей детской, сидела на полу девчонка, которая только что пыталась сбежать через окно.

Он поступил правильно. Он остановил её. Он запер дверь. Он защитил контракт. Всё по правилам. Всё по инструкции.

Тогда почему внутри скребло?

Герман размял плечи. Провёл языком по внутренней стороне намордника. Поморщился, один из прутьев натёр щёку до крови. Надо будет обработать в утренние пятнадцать минут. Если успеет.

Он посмотрел на часы. Шестнадцать сорок три. Четыре часа дня. До ночи ещё далеко. До рассвета вечность. Он будет стоять здесь и слушать, как она плачет (она не плакала, но он знал, что будет). Или как она молчит (что ещё хуже). Или как она снова