Грязный Цербер - Виктория Сталь

Пусть ломает. Пусть кричит. Пусть пишет на ширме новые ругательства. Он выдержит. У него есть причина.

Имя.

Только имя. Ничего больше.

_____

Эля просидела на полу около часа.

За это время она успела прокрутить в голове всё, что случилось. Каждую секунду. Каждое слово. Каждое движение. Его руку на воротнике. Его пустые глаза, когда она кусала его. Его спокойный голос: «Козырёк гнилой. Сгнил ещё в прошлом году».

Откуда он знал про козырёк?

Она не задавалась этим вопросом раньше. Но теперь, сидя на полу и глядя на запертую дверь, она вдруг поняла: он знал. Не догадывался, знал. Проверил? Когда? Зачем? Почему ему вообще было дело до козырька под окном пленницы?

Ответ был простым и мерзким: контракт. Он должен был предусмотреть пути побега. Он должен был изучить местность. Он должен был знать каждую слабую точку, не для того чтобы помочь ей, а для того чтобы предотвратить её побег. Потому что если она сбежит, он умрёт.

Всё сводилось к этому.

Его жизнь была привязана к ней. Не любовью. Не долгом. Не честью. А простым, как гвоздь, имплантом в основании черепа, который взорвётся, если с ней что-то случится.

Она была его ходячей бомбой. Его живым аргументом. Его гарантией.

Эля поднялась с пола. Подошла к окну. Провела пальцами по раме. Гвозди, которые он вогнал голыми руками, сидели глубоко, не вытащить. Герметик затвердел намертво. Окно снова стало стеной.

Клетка захлопнулась.

Она повернулась к ширме. На зелёном шёлке до сих пор красовалась её надпись: «ЧУЖОЙ. НЕ ВХОДИТЬ. НЕ ДЫШАТЬ. НЕ СМОТРЕТЬ. НЕ ЖИТЬ».

Чужой. Он действительно был чужим. Ни одной точки соприкосновения. Ни одной общей мысли. Ни одной искры.

Но было кое-что ещё. Что-то, что Эля поняла только сейчас, стоя у окна и глядя на раму, которую он закрыл. Он спас её. Не потому что хотел. Не потому что она была ему дорога. А потому что так требовал контракт. Но спас. Факт оставался фактом: если бы не он, она валялась бы сейчас на земле со сломанным позвоночником. Или её добила бы охрана. Или ещё что похуже.

Он спас её.

И назвал маленькой сучкой.

И запер дверь.

И всё это укладывалось в его картину мира. В его правила игры. В его проклятый контракт.

Эля взяла карандаш. Подошла к ширме. Нашла свободное место, рядом со старой надписью. И вывела новую, печатными буквами, давя на грифель до хруста:

«СПАСИТЕЛЬ. ТЮРЕМЩИК. ПЁС. НЕНАВИЖУ. НЕНАВИЖУ. НЕНАВИЖУ».

Она отступила на шаг. Посмотрела. Затем добавила в самом низу, мелкими, прыгающими буквами:

«Но ты был прав. Козырёк гнилой. Я бы разбилась».

И бросила карандаш на пол.

_____

Вечером пришла Марта с ужином. Отперла дверь своим ключом (Эля услышала, как щёлкнул замок), вкатила тележку. Увидела запертую раму, вмятые гвозди, разорванное платье Эли и ничего не сказала. Только глаза её на мгновение расширились. Она всё поняла.

— Госпожа, — прошептала Марта, накрывая на стол, — не делайте так больше. Прошу вас.

— Почему? — Эля сидела на кровати, даже не глядя на еду. — Что он мне сделает? Ударит? Не посмеет. Убьёт? Нельзя. Что ещё?

— Не он, — Марта покачала головой. — Клан. Если узнают, что вы пытались бежать... — она осеклась. — Вас не убьют. Вы нужны живой. Но вас могут ограничить. Сильнее. И тогда даже окна у вас не будет. И ширмы. И меня. И... — она бросила быстрый взгляд на дверь, за которой стоял он, —...и его. Вам дадут другого цербера. Хуже.

Эля промолчала. Она не думала об этом. Не думала, что может быть хуже.

— Он вам хоть слово сказал? — спросила она, не глядя на Марту.

— Кто?

— Он. Цербер. Вы говорили с ним когда-нибудь?

Марта замерла с салфеткой в руках.

— Он не говорит с прислугой. Он вообще ни с кем не говорит. Только с вами. И то... — она запнулась. — Он странный. Все церберы странные, но этот особенный.

— Почему?

Марта долго молчала, убирая посуду. Потом, уже у двери, обернулась и сказала, тихо, быстро, будто боялась, что он услышит:

— Потому что он выбрал это сам. Ему предложили контракт, он мог отказаться. Мог уйти. Мог сдохнуть. А он выбрал намордник. Никто не знает почему. Но он выбрал.

Дверь закрылась. Ключ повернулся. Эля осталась одна, не считая того, кто стоял за дверью.

Он выбрал сам.

Эта мысль не укладывалась в голове. Зачем? Зачем выбирать клетку? Зачем выбирать намордник? Зачем выбирать унижения от девчонки, которую ты презираешь?

Ответа не было. Но теперь у Эли появилась зацепка, тонкая, как проволока из музыкальной шкатулки. Если он выбрал это сам, значит, у него была причина. И если она узнает эту причину, возможно, она найдёт ключ.

Не к двери. К нему.

_____

Ночью она не спала. Снова.

Кошмары вернулись, те же, что и всегда. Отец. Кровь. Лилии. Чей-то смех. Но сегодня добавилось кое-что новое: козырёк. Она видела, как он рушится под ней. Видела, как летит вниз. Видела землю, всё ближе, ближе, ближе. А перед самым ударом просыпалась.

В очередной раз проснувшись в холодном поту, она села на кровати и посмотрела на ширму.

Он стоял там.

Она знала это. Она слышала его дыхание. И впервые за десять дней ей захотелось, чтобы он вошёл. Не для разговора. Не для утешения. Просто чтобы не быть одной. Чтобы рядом было что-то живое. Даже если это живое чужое. Даже если это живое пёс в наморднике.

— Эй, — позвала она хрипло.

Тишина.

— Ты слышишь меня?

— Да, — глухо, спокойно.

— Почему ты выбрал это? Контракт. Намордник. Меня.

Долгая пауза. Такая долгая, что Эля решила: не ответит.

— У меня была причина, — раздалось наконец.

— Какая?

— Не твоё дело.

Эля усмехнулась в темноте. Грубо. Честно. И снова никакой лжи.

— Когда-нибудь, — сказала она, ложась обратно на подушку, — я узнаю. И тогда тебе конец.

— Возможно, — ответил он. — Спи.

И она уснула. Впервые за десять дней спокойно. Потому что за ширмой стоял чужой. Злой. Грубый. Но он был там. И он не врал.

_____

За ширмой Герман стоял, прикрыв глаза.

Она спросила. В лоб. Как она вообще догадалась? Прислуга? Марта? Больше некому. Надо будет поговорить с Мартой. Предупредить, чтобы не болтала лишнего. Хотя что толку? Эта девчонка всё равно докопается. Рано или поздно.

Он посмотрел на ширму. Надпись, которую он не видел, но знал наизусть. «ЧУЖОЙ. НЕ ВХОДИТЬ. НЕ ДЫШАТЬ. НЕ СМОТРЕТЬ. НЕ ЖИТЬ».

Сегодня она дописала что-то ещё. Он слышал, как скрипел карандаш.