Грязный Цербер - Виктория Сталь

Марта закончила с посудой, взялась за ручки тележки и уже собиралась уходить, когда замерла на мгновение. Обернулась.

— Госпожа... — она говорила едва слышно, одними губами. — Он не спит. Совсем. Я прихожу на кухню в четыре утра, он уже стоит у вашей двери. Ухожу в полночь, он всё ещё там. Пятнадцать минут утром, и всё. Остальное время у вашей двери. Я таких, как он, повидала. Их либо сразу убивают, либо... — она осеклась. — Простите. Мне нельзя.

— Либо что? — Эля подалась вперёд.

— Либо они ждут. Чего-то ждут. Терпят. А ждать и терпеть может только тот, у кого есть причина. — Марта опустила глаза. — У него есть причина, госпожа. И это не вы.

Она выкатила тележку и исчезла за дверью, оставив Элю сидеть на кровати с открытым ртом.

«У него есть причина. И это не вы».

Что это значит? Что он терпит всё это, намордник, унижения, приказы, не ради неё? А ради чего? Ради кого?

Эля снова посмотрела на дверь, с новым, странным чувством. Не страх. Не ненависть. Что-то другое. Что-то похожее на любопытство. Она тут же раздавила его в зародыше, вбила поглубже, засыпала сверху презрением.

Неважно. Какая разница, ради чего он терпит. Он всё равно враг. Он всё равно пёс. Он всё равно чужой.

_____

Ширма.

Она нашла её на третий день.

Старая, пыльная, стояла в углу чулана при ванной, задвинутая за шкаф. Высокая, в три створки, обитая всё тем же зелёным шёлком с павлиньими перьями. Когда-то ею отгораживали детскую кроватку от сквозняка.

Эля сама, без прислуги (она не хотела, чтобы кто-то входил в комнату, не хотела видеть его), вытащила ширму в спальню и установила так, чтобы она перегородила пространство от стены до стены. Теперь у неё было две комнаты: «спальня» с кроватью и туалетным столиком, и «чужая половина» с дверью в коридор.

Он мог стоять за дверью, мог войти (если бы она разрешила), но ширма отсекала его. Делала невидимым. Почти несуществующим.

Эля закончила расставлять ширму, отошла на шаг, полюбовалась делом рук своих. Затем достала из шкатулки (единственное, что ей позволили взять из дома, старая музыкальная шкатулка с балериной внутри) карандаш и написала на шёлке, прямо поверх вышивки, крупными печатными буквами:

«ПСАМ ВХОД ЗАПРЕЩЁН».

Глупо. Детский сад. Но ей стало легче. Хотя бы на минуту.

______

Вечером, когда принесли ужин, Эля велела прислуге поставить столик за ширмой, на «собачьей половине». Женщина молча выполнила приказ. Эля поела в постели, суп, хлеб, вода. Теперь она не слышала его дыхание, или ей казалось, что не слышала.

Ложь. Она всё равно прислушивалась.

— Ты можешь войти.

Он вошёл. Остановился за ширмой. Эля видела только его силуэт сквозь тонкий шёлк: высокий, плечистый, неподвижный. Намокшая от дыхания сталь поблёскивала в полумраке.

— За ширму не заходить, — отчеканила Эля, сидя на кровати с прямой спиной. — Твоя половина, от двери до павлинов. Моя, от павлинов до стены. Ты не переступаешь границу. Ты не смотришь в мою сторону. Ты вообще не дышишь в мою сторону. Вопросы?

— Нет.

— Тогда иди. Стой там.

Силуэт за шёлком отступил к двери. Замер.

Эля откинулась на подушки. Уставилась в потолок. Полная тишина. Он стоял на своей половине и молчал. Она лежала на своей и ненавидела его. Ненавидела не за то, что он делал. А за то, что он ничего не делал. Просто был.

Чужой. В её комнате. В её жизни. В её тишине.

______

Он стоял за ширмой, прислонившись спиной к двери, и думал.

Это было его единственное развлечение, думать. Без книги. Без телефона. Без собеседника. Только мысли, и бесконечные часы тишины, в которые он погружался, как в тёмную воду.

Сейчас он думал о ней.

Маленькая сучка.

Первые дни он повторял это как заклинание, каждое утро, пока застёгивал намордник. Но с каждым днём заклинание работало всё хуже и хуже. Потому что она не была сучкой. Она была напуганным ребёнком, который пытается казаться сильным. Который ставит ширмы, пишет дурацкие записки, кричит по ночам и плачет, думая, что он не слышит.

Он слышал.

Он слышал всё. Каждый всхлип, каждый стук сердца, каждый шорох простыней, когда она ворочалась без сна. Он мог бы сказать ей: «Ты не одна, я здесь, я не дам тебя в обиду». Но это было бы ложью. Он и был её обидой. Он был частью её тюрьмы. Он был псом, которого натравили, и неважно, что самого пса посадили на цепь.

Она правильно написала: «ЧУЖОЙ».

Он повторял это слово чаще, чем «маленькая сучка». Чужой, значит, безопасный. Чужой, значит, неопасный. Чужой, значит, не человек. Если она будет видеть в нём человека, всё станет сложнее. И для неё, и для него.

А у него была причина терпеть.

Имя.

Он держал его в голове, как занозу под ногтем, мучительно, постоянно, невозможно забыть. Человек, который сделал это с его лицом. Который держал его за горло и смеялся, пока нарезал кожу на лоскуты. Который оставил его подыхать в канаве, но не рассчитал. Недооценил.

Герман выжил. Герман выбрался. Герман искал его семь лет и не находил. А теперь Клан дал ему шанс.

«Выполни контракт идеально, и имя будет твоим».

Ради этого он будет стоять за ширмой. Ради этого он будет терпеть её истерики, её приказы, её презрение. Ради этого он будет носить намордник и делать вид, что ему всё равно.

Хотя ему было не всё равно.

Вот что пугало его самого. Ему было не всё равно. Уже на третий день он поймал себя на том, что прислушивается к её дыханию не как охранник, а как... кто? Он не знал. Он запретил себе заканчивать эту мысль.

Имплант в позвоночнике предупреждающе пискнул.

Герман перевёл дыхание. Медленнее. Глубже. Мысли в сторону. Думать о ней нельзя. Даже так. Даже просто как о человеке.

Он переключился на другое. На шрамы. Их было много, старых, побелевших от времени, и свежих, розовых, ещё стягивающих кожу. Каждый шрам что-то значил. Тот, что шёл от виска к подбородку, нож в драке на ринге. Тот, что звёздочкой растянулся на левом плече, ожог от кислоты. Тот, что на рёбрах, цепь, которой его тащили по бетонному полу.

И лицо. Месиво, которое когда-то было лицом.

Он помнил каждую секунду той ночи. Помнил запах,