Грязный Цербер - Виктория Сталь

И запах. Даже сквозь вонь подвала и металлический привкус собственной крови он чувствовал её запах. Не духи. Что-то другое. Ландыши? Вербена? Он не знал названий. Просто чистый, тёплый, живой запах.

От этого запаха в паху едва заметно потеплело. Имплант в позвоночнике предупреждающе пискнул.

Герман опустил глаза.

Нет. Даже думать не смей. Даже намёком.

— Увести, — бросил юрист охране.

Элю схватили под локти, потянули к выходу. Она не сопротивлялась. Только у самой двери обернулась и посмотрела ему прямо в глаза.

Не юристу. Не начальнику охраны. Ему.

В этом взгляде было всё: ненависть, страх, брезгливость. И что-то ещё, едва уловимое, на самом дне. Будто вопрос. Будто она ждала, что он зарычит, бросится, разорвёт цепи, и тогда её ненависть станет простой и понятной.

Но Герман не дал ей такой роскоши. Он смотрел в ответ, пусто, бесцветно, безразлично.

Дверь захлопнулась.

В подвале остались только он, цепь и чадящий факел.

Герман опустил голову. Намордник врезался в скулы. Стальные прутья холодили кожу. Он провёл языком по внутренней стороне металла, почувствовал вкус крови из лопнувшей губы.

Сзади загремели ключами. Охранник отстегнул оставшиеся цепи, грубо, без слов.

— Вставай. Отведут в каморку. Завтра с утра заступаешь.

Герман поднялся, медленно, разминая затёкшие плечи. Ростом он оказался на две головы выше охранника. Тот инстинктивно отступил, положил ладонь на дубинку. Герман даже не взглянул.

Его провели узкими коридорами в каморку при кухне. Койка, рукомойник, крюк на стене. Над рукомойником маленькое мутное зеркало.

Он остался один.

Герман подошёл к зеркалу. Из мутного стекла на него смотрел зверь: стальной оскал, кожаные ремни, глаза-льдинки над металлом. Он поднял руку, коснулся застёжки на затылке.

Имплант в шее коротко пискнул, отсчитывая разрешённые пятнадцать минут.

Герман отстегнул намордник.

Сталь отошла от лица. Кожа под ремнями саднила, мокрая, раздражённая, с глубокими красными полосами. Он стянул конструкцию, положил на койку. Провёл ладонью по лицу. Шрамы. Глубокие, старые, перекошенный рот, в котором не хватало зубов. Половина лица, месиво из рубцов. Он знал это лицо на ощупь лучше, чем на вид.

Пятнадцать минут свободы.

Он набрал в ладони ледяной воды, плеснул в лицо. Вода потекла по шрамам, закапала на грудь. Он не вытирался. Просто стоял у рукомойника и смотрел на капли, разбивающиеся о фаянс.

Маленькая сучка.

Он повторил это ещё раз. И ещё. Как мантру. Как приказ самому себе.

Потому что если он забудет это, если хоть на секунду позволит себе увидеть в ней не врага, а кого-то ещё, всё станет в тысячу раз сложнее.

Он выдержит. Выполнит контракт. Доведёт её до свадьбы. Получит имя.

А потом убьёт того, кто сделал это с его лицом. Медленно. Долго. С наслаждением.

Ради этого стоило носить намордник. Ради этого стоило терпеть. Ради этого стоило стать зверем.

Имплант пискнул трижды, предупреждение. Пятнадцать минут истекли.

Герман взял намордник с койки. Приложил к лицу. Застегнул ремни на затылке, туго, до боли. Зверь вернулся в зеркало.

Наверху, в хозяйском крыле, хлопнула дверь. Это её запирали в покоях. Начиналась новая жизнь.

Герман сел на койку, откинулся к стене и закрыл глаза.

Их игра началась.

И правил в ней не было ни у кого.

Глава 1. Чужой

В первую ночь её заперли в бывшей детской.

Эля поняла это сразу, по выцветшим обоям в мелкий василёк, по царапинам на дверном косяке (чьи-то детские пальцы отмечали рост год за годом), по заколоченному окну, из которого когда-то смотрели на сад. Теперь сад был чужим. Впрочем, как и всё остальное.

Комната оказалась большой, метров двадцать пять, не меньше. Кровать с балдахином, застеленная свежим, но чужим бельём. Шкаф, забитый платьями, все не её, с чужого плеча, но нужного размера (кто-то готовился заранее, продумывал каждую деталь её пленения). Туалетный столик с серебряным зеркалом. Камин, который не топили. Дверь в смежную ванную, приоткрыта, виден край чугунной ванны на львиных лапах.

И ширма. Высокая, обитая тёмно-зелёным шёлком с вышивкой, павлиньи перья, золотая нить. Элю передёрнуло, стоило представить, кто и для каких целей ставил её здесь раньше.

Она обошла комнату по кругу. Проверила окно, глухо, рамы приколочены намертво. Дёрнула дверь ванной, заглянула: крохотное окошко под потолком, в него и кошка не пролезет. Вторая дверь вела в коридор. Она приоткрыла её и тут же отшатнулась.

За дверью стоял он.

Тот самый. Из подвала. Цербер.

Он стоял неподвижно, прислонившись плечом к стене в узком коридоре. Всё тот же кожаный намордник, всё те же пустые серые глаза над металлом. Одежда сменилась: теперь на нём была чёрная водолазка, обтягивающая мощную грудь, чёрные брюки, высокие ботинки на шнуровке. Руки в плотных перчатках скрещены на груди.

Он посмотрел на неё. Спокойно. Без интереса. Без угрозы.

Эля захлопнула дверь.

Прислонилась к ней спиной. Сердце колотилось где-то в горле. Она слышала его дыхание, хрипловатое, затруднённое (сталь намордника давила на переносицу, не давала дышать свободно). Он не постучал. Не заговорил. Просто остался там, в темноте за дверью, с той стороны, где ему и было место.

Эля закрыла глаза. Досчитала до десяти. Потом до двадцати.

Ничего не изменилось. Он всё ещё был там. Она всё ещё была здесь. И это была её жизнь теперь.

_____

Первый час она сидела на кровати, поджав колени к подбородку.

Белое платье, то самое, в котором её выволокли из отцовского дома, безжалостно мялось. Коса окончательно растрепалась. Одна туфелька потерялась где-то в подвале, вторая сиротливо валялась посреди комнаты. Эля смотрела на неё и думала о том, что никогда больше не наденет их обе.

Отец мёртв. Мёртв, мёртв, мёртв.

Она повторяла это слово до тех пор, пока оно не потеряло вкус. Затем встала с кровати и принялась обследовать комнату заново, методично, как учил отец.

«В любой клетке есть слабое место, мышка. Найди его, и клетка станет дверью».

Она ощупала каждую половицу. Простучала стены в поисках пустот. Изучила замок на двери, английский, сложный, без ключа не открыть изнутри. Проверила вентиляционную решётку, узкая, даже детская рука не пролезет. Оконные рамы сидели в пазах так, будто их вбили туда кувалдой.

Слабых мест не было.

Эля остановилась посреди комнаты, запрокинула голову и глухо, сквозь зубы, выругалась. Те слова, которые отец запрещал ей произносить даже шёпотом, теперь показались единственно подходящими.

За дверью едва слышно скрипнули половицы.

Она замерла. Он