Грязный Цербер - Виктория Сталь

Герман сорвал перчатку с правой руки. Поднял обнажённую ладонь. Шрамы, мозоли, следы ожогов. Под кожей запястья темнело что-то, имплант.

— Видишь это? Ошейник вживлён. В позвоночник. В нервы. Десятикратный разряд, это паралич. Или смерть. Если бы я дёрнулся, меня вырубило бы в ту же секунду. И ты осталась бы с ним наедине. А я валялся бы на полу бревном.

Она смотрела на его руку.

— Ты этого хотела? Чтобы он делал с тобой что угодно, а я даже не видел?

— Я хотела, чтобы ты попытался! — она ударила его кулаком в грудь. — Хотя бы попытался! Зарычал! Посмотрел! Дал ему понять, что ты здесь! Что ты есть! А ты стоял как мебель!

— Я не мог.

— Ты не хотел!

Она била его снова и снова, кулаками по груди, по плечам. Он не двигался. Только смотрел на неё. Наконец она выдохлась и уронила руки.

— Ты мне противен, — сказала она тихо. — Не из-за шрамов. Не из-за намордника. А потому что ты позволяешь миру делать с собой всё что угодно. И со мной тоже.

— Знаю.

— Ты ничего не изменишь.

— Знаю.

— Зачем ты тогда здесь? Зачем живёшь?

Герман помолчал. Потом сказал:

— В детстве я слышал одну мелодию. Очень давно. Её играла женщина из богатого дома, где моя мать мыла полы. Я стоял в прихожей и слушал. А потом нас выгнали. Я больше никогда её не слышал. До сегодня.

Эля нахмурилась.

— Это детская песенка. Её все знают.

— Я не знал. До сегодня. Ты играла её. И это было красиво.

Я не скажу ей. Не скажу, что когда она играла, я представил не ту женщину из богатого дома. Я представил её. Элю. В доме, которого нет. Без Клана. Без намордника. Без ошейника. Где я просто сижу и слушаю, как она играет. И у меня нет шрамов на лице. И у неё нет страха в глазах. И никто не трогает её, никогда.

Я не скажу ей. Потому что этого не будет. Никогда.

Эля смотрела на него. Слёзы высохли. Осталась только горечь.

— Я не прощу тебе этого вечера, — сказала она. — Никогда. Ты мог хотя бы посмотреть на него так, чтобы он испугался. Ты не сделал ничего.

Пауза.

— Но я знаю, что ты не мог иначе. И от этого ещё тошнее.

Она повернулась и вошла в спальню. У двери остановилась.

— Герман.

— Да.

— Та мелодия. Она называется «Светлый дом». Так сказала моя мама, когда учила меня играть.

Она закрыла дверь.

Герман остался в коридоре. Стоял и смотрел на закрытую дверь. Затем прислонился к стене, сполз на пол и впервые за много лет почувствовал, как по щекам, изуродованным шрамами, текут слёзы.

Он не издал ни звука.

Через час он встал на пост.

Она не спала. Он слышал её дыхание. Слишком частое. Она тоже слышала его.

Они молчали до рассвета.

Глава 13. Ревность

Три дня.

Ему дали три дня. Смотритель особняка вызвал его утром, на следующий день после визита Романова, и сухо сообщил: увольнительная. Семьдесят два часа. Приказ из Центра — церберу объекта «Э» предписано покинуть особняк на время отсутствия подопечной. Элю увозили на смотрины к родственникам жениха. Особняк запирали.

— Свободен до вторника, — старик подвинул пропуск через стол. — Ошейник не снимать. Оружие не брать. Алкоголь не запрещён. Женщины не запрещены. Всё.

Герман взял пропуск. Молча. Вышел.

Элю уже собирали. Две горничные таскали чемоданы, в воздухе пахло дорожными духами и нафталином. Сама она стояла у окна в холле, в сером дорожном платье, с жемчужной ниткой на шее. Подарок Романова. Наследство его матери. Надел вчера, перед отъездом, сам застегнул замок на её затылке, коснувшись пальцами кожи. Герман видел.

— Три дня, — сказала Эля, не оборачиваясь. — Ты будешь пить.

— Возможно.

— Ты будешь трахать шлюх.

Он промолчал.

— Это всё, что ты умеешь. Пить и трахать шлюх.

— Да.

Она повернулась. Лицо бледное, под глазами тени. Она не спала ночь, он слышал. Он тоже не спал.

— Меня повезут к его матери. Она будет смотреть на меня как на племенную кобылу. Оценивать зубы, бёдра, таз. Спрашивать о здоровье. А ты будешь в это время лежать в борделе и стонать.

— У меня нет выбора, Эля.

— У тебя никогда нет выбора.

Подъехал автомобиль. Романов вышел, в светлом пальто, с букетом белых роз. Он поцеловал Элю в щёку при всех. Рука легла на талию, пальцы чуть сжали. Герман смотрел в стену над её плечом.

Эля села в машину. Дверца захлопнулась. Автомобиль укатил по гравийной дорожке, поднимая пыль. Герман стоял на крыльце и смотрел, пока машина не скрылась за поворотом.

Затем он снял намордник. Прямо здесь. Стянул с лица, сунул в вещевой мешок. Холодный воздух коснулся изуродованной кожи. Впервые за неделю.

Он пошёл в город.

Клуб назывался «Ад». Буквально, вывеска с языками пламени, красный неон, лестница в подвал. Заведение для таких, как он. Для грязных. Для тех, кому некуда идти и не с кем быть.

Внутри было темно, душно и влажно. Пахло прокисшим пивом, дешёвыми духами, потом и чем-то сладковато-приторным, опиумная пыль, которую курили в дальних комнатах. Красные лампы. Бархатные диваны с проплешинами. Пол липкий. Музыка, расстроенное пианино в углу, играла толстая женщина с сигаретой во рту.

Герман занял место у бара. Положил пропуск на стойку. Бармен, старый, сутулый, с бельмом на глазу, прочитал, кивнул, налил стакан виски без слов.

Первый глоток обжёг горло. Второй уже нет.

Он сидел и пил.

Без намордника его лицо было видно полностью. Шрамы, от скулы до подбородка, перекошенный рот, отсутствие трёх зубов слева, рваная ушная раковина. Кожа стянута рубцами. Когда он пил, часть жидкости вытекала из угла рта, мышцы там не работали. Он вытирался рукавом.

На него смотрели. Здесь на многое смотрели, но на такое всё равно смотрели.

Первая подошла через час.

Молодая. Лет двадцать пять. Крашеные рыжие волосы, полные губы, тяжёлая грудь под дешёвым кружевом. Она села рядом, заказала себе коктейль за его счёт. Положила ладонь на его предплечье.

— Скучаешь, милый?

Герман повернул голову. Медленно. Дал ей рассмотреть лицо в красном свете.

Она не отшатнулась. Профессионалка.

— Пошла вон, — сказал он.

— Грубый, — она убрала руку, но не ушла. — Я Лиза. Ты здесь новенький? Не видела тебя раньше.

— Пошла. Вон.

— Может, тебе просто нужно расслабиться? У меня есть комната наверху. Чистая. Я недорого беру.

Герман повернулся к