Грязный Цербер - Виктория Сталь

Он выпил ещё. Ром кончился. Он перешёл на водку.

_____

К полуночи он взял ещё одну. Последнюю.

Она была красивой. По-настоящему красивой, не проститутской, дешёвой красотой, а той, что бросается в глаза даже в красном полумраке «Ада». Высокая, статная, с тёмными волосами и бледной кожей. Большие серые глаза. Тонкая шея. Она была новенькой, он не видел её раньше.

— Меня зовут Анна, — сказала она.

Она не спрашивала, хочет ли он. Просто взяла его за руку и повела наверх. Он пошёл.

В комнате она разделась сама. Медленно, красиво, как танцовщица. Тело было идеальным. Упругая грудь, тонкая талия, длинные ноги. Герман смотрел на неё и представлял другую. Светлые волосы вместо тёмных. Голубые глаза вместо серых.

Анна легла на кровать и протянула к нему руки.

— Иди ко мне.

Он разделся. Лёг сверху. Она обхватила его ногами, руками, обвила, как плющ. Тёплая, мягкая, податливая. Он вошёл в неё и начал двигаться, сильно, глубоко. Она стонала, не наигранно, а по-настоящему, её ногти впивались в его спину. Он смотрел в её лицо. Закрывал глаза. Открывал. Снова смотрел.

Не она. Не она. Не она.

Он стал двигаться быстрее. Грубее. Анна вскрикнула, но не остановила его, только сильнее прижалась. Он закрыл глаза и позволил себе, впервые за три дня, не прогонять образ. Светлые волосы. Тонкая шея. Запах ромашки. Голос: «Ты грязный». И другой голос, позже: «Та мелодия называется "Светлый дом"».

Эля.

Он кончил с этим именем на губах, не произнёс его, но почувствовал, как оно обжигает горло, как разряд. Анна вскрикнула под ним, выгнулась и затихла.

Он лёг рядом. Тяжело дыша. Пот заливал глаза.

Сердце колотилось. Не от секса. От имени. От запретного имени, которое он даже мысленно не должен был произносить.

_____

Они лежали рядом. Анна курила, пуская дым в потолок. Её пальцы лениво гладили его грудь, обводили шрамы.

— Ты интересный, — сказала она.

Герман молчал.

— Я многих видела. Но ты... — она затянулась. — Ты дерёшься как зверь, но думаешь о ком-то другом. Я знаю этот взгляд. Мужчины часто смотрят сквозь меня. Но ты особенно. Ты был не со мной. Ты был с ней.

— Заткнись.

— Не заткнусь, — она выпустила дым в его сторону. — Кто она? Жена? Невеста?

— Никто.

— «Никто» не заставляет так трахаться. Я чувствовала. Ты не меня драл. Ты драл её. Или себя. Или вас обоих. Кто она?

Герман сел на кровати. Спина болела. Его спина всегда болела после секса, старые раны, сросшиеся неправильно. Он сидел, сгорбившись, опустив голову, и смотрел на свои руки. Шрамы. Мозоли. Сломанные ногти.

— Она... — начал он и замолчал.

Анна ждала. Она докурила и затушила сигарету о жестяную банку на тумбочке. Повернулась к нему.

— Она?..

В комнате было тихо. Слышно только, как внизу орёт пьяный матрос и фальшивит пианино.

Герман закрыл лицо ладонями. Просидел так минуту. Затем опустил руки и уставился в стену. Трещины на штукатурке. Ржавые потёки от протекшей крыши. Всё грязное, старое, прогнившее. Как он.

— Почему... — его голос был хриплым, глухим. — Почему я ревную её?

Он спросил это вслух. Впервые. И сам испугался звука этих слов.

Анна села рядом. Заглянула в его лицо, изуродованное, перекошенное, с провалами отсутствующих зубов. Она смотрела без отвращения. Скорее с профессиональным любопытством.

— Ревнуешь, значит, она твоя.

— Нет, — он мотнул головой. — Она не моя. Она ничья. Или... — он запнулся. — Или его. Жениха. Законного. Красивого. Чистого. А я грязный. Цербер. Зверь. Я не имею права.

— Права, — Анна хмыкнула. — Права, это для людей. А для таких, как мы, есть только то, что внутри. Ты ревнуешь, потому что она твоя. Не по праву. Не по закону. Просто твоя.

Он повернулся к ней. В красном полумраке лицо Анны казалось почти красивым.

— Ты её видел с ним? — спросила она.

— Да.

— И что ты чувствовал?

Герман закрыл глаза.

Я чувствовал, как что-то ржавое проворачивается в груди. Медленно. Со скрипом. Как старый нож, который забыли в ране. Я чувствовал, что мои руки хотят убивать. Я чувствовал, что мои зубы хотят рвать. Я чувствовал, что если останусь там ещё на минуту, я сдохну. Не от разряда. От того, что внутри.

— Я чувствовал... — прошептал он. — Как будто меня режут. Изнутри. Медленно.

— Это и есть ревность, — Анна погладила его по плечу. — Старая добрая ревность. Она не спрашивает про права. Про законы. Про намордники и ошейники. Она просто приходит и жрёт тебя.

— Я не хочу её чувствовать.

— А кто хочет? Никто не хочет. Но ты чувствуешь. И от этого ты живой.

Он рассмеялся. Коротко, хрипло, страшно. Смех звучал как кашель.

— Живой? Я живой? Посмотри на меня. Я кусок мяса с ошейником. Меня держат на цепи. Меня бьют током. Я сплю в наморднике. Я не живой. Я грязный.

— Ты ревнуешь. Грязные не ревнуют. Грязным всё равно. А тебе не всё равно.

Он замолчал.

Анна легла обратно на подушку. Потянулась.

— Знаешь, что я думаю? Ты влюбился, дурак. Влюбился в ту, кого охраняешь. Это старая история. Плохая история. Такие, как мы, не должны влюбляться в чистых.

— Она не чистая, — сказал он.

— Да?

— Она... — он искал слово. — Она настоящая. Она плачет. Она боится. Она ненавидит меня. Она бьёт меня в грудь. Она ставит мне чай. Она играет на фортепиано мелодию, которую я слышал в детстве. Она настоящая. А я нет.

Анна молчала.

— Я функция, — продолжил он. — Я ошейник. Я намордник. Я разряд током. Я не человек. Я то, что от человека осталось, когда всё вынули. А она есть. Целая. Живая. И я ревную её к тому, кто имеет право. И это смешно. Это жалко. Это...

Он не договорил. Закрыл лицо руками снова.

Анна лежала рядом. Её рука лежала на его спине, лёгкая, невесомая.

— Ты дурак, — сказала она тихо. — Но дурак живой. А это больше, чем можно сказать о многих.

Они лежали молча. Внизу затихло пианино. Клуб «Ад» засыпал.

_____

Рассвет застал его на улице. Он вышел из клуба, шатаясь. Голова гудела. Тело ломило. Во рту вкус меди и желчи. Он прислонился к кирпичной стене. Холодный воздух немного привёл в чувство.

Три дня кончились. Увольнительная закончилась. Сегодня вторник. Сегодня она возвращается.

Он достал из мешка намордник. Металл блеснул в сером утреннем свете. Холодный. Тяжёлый. Он держал его в руках и