Грязный Цербер - Виктория Сталь

— Ты глухая или тупая? Пошла вон, я сказал.

Громко. Так, что пианистка сбилась с ноты. Так, что бармен положил руку под стойку, туда, где лежал обрез.

Лиза побледнела и исчезла.

_____

Он пил до полуночи. Затем поднялся и пошёл вдоль диванов. Выбирал. Проститутки сидели в ряд, как товар на витрине. Старые и молодые, толстые и худые, красивые и не очень. Некоторые спали. Некоторые курили. Некоторые смотрели в пустоту.

Он выбрал старую.

Ей было за пятьдесят. Морщины, усталые глаза, расплывшаяся фигура. Она сидела в углу, отдельно от других, самая дешёвая, самая невостребованная. Когда Герман остановился перед ней, она подняла голову с удивлением.

— Я? Я старая. Возьми вон ту, — она кивнула на молоденькую брюнетку.

— Ты.

Комната была крошечной. Кровать с продавленным матрасом, умывальник с ржавым краном, зеркало в трещинах. Пахло сыростью и старым потом. Проститутка разделась деловито, без стеснения, тело дряблое, грудь висела складками, живот в растяжках. Она легла на кровать и раздвинула ноги.

— Давай, милый. Только не спеши.

Герман разделся. Снял рубашку, штаны. Остался голым, шрамы не только на лице. На груди, на спине, на бёдрах, везде. Старая карта боли. Проститутка смотрела на него без отвращения, навидалась.

Он лёг сверху. Вошёл, сухо, грубо. Она поморщилась, но ничего не сказала. Он начал двигаться. Быстро, механически. Без поцелуев, без ласк, без единого слова. Просто тело в тело. Просто трение. Просто физиология.

Я грязный. Я всегда был грязным. Она права.

Он закрыл глаза и представил белую кожу. Светлые волосы. Запах ромашки.

Нет.

Он открыл глаза. Под ним чужая женщина. Старая, уставшая. Она смотрела в потолок. Ждала, когда он закончит. Он кончил быстро. Скатился, лёг рядом. Дыхание частое. Пот на лбу. Проститутка встала, подошла к умывальнику, подмылась. Надела халат.

— Добавишь за ночь?

— Нет.

— Тогда я пойду.

Она ушла. Герман остался лежать в чужой постели, в чужом поту, в чужом запахе. Закрыл глаза.

Я грязный.

_____

Он проснулся в полдень. Голова гудела. Во рту вкус пепла и виски. Он спустился в бар, выпил стакан воды, затем снова виски. Есть не хотелось. Хотелось забыться.

Днём в клубе было пусто. Несколько пьяниц, дремлющих за столиками. Пианистка сменилась, теперь играл старик с трясущимися руками. Мелодия та же, что вчера.

Герман сидел и пил.

Три дня. Семьдесят два часа. Она сейчас у них. Романов показывает её матери. Мать оценивает. «Хороший таз, сможет рожать». «Узкие бёдра, надо откармливать». «Кожа бледная, но это благородно». Он стоит рядом и улыбается. Имеет право. Он жених. А я цербер. У меня нет права даже думать о ней.

Он выпил ещё.

Вечером клуб наполнился. Пришли матросы с портового района, пришли рабочие с фабрик, пришли такие же, как он, грязные, мятые, сломанные. Дым, шум, смех. Герман сидел в углу и смотрел.

В этот раз он выбрал молодую. Очень молодую, лет девятнадцать, может, двадцать. Худая, почти плоская, с синяком на запястье. Она назвалась Машей. У неё были испуганные глаза и привычка вздрагивать от резких звуков. Новичок. Недавно в этом бизнесе.

— Ты страшный, — сказала она, когда он подошёл.

— Знаю.

— Но я пойду. Только не бей меня, ладно?

— Не буду.

Комната была такая же, как вчера. Он разделся. Она смотрела на его шрамы с ужасом, ещё не привыкла. Разделась неуверенно. Легла, сжавшись в комок.

— Расслабься, — сказал он.

— Не могу.

— Я не сделаю больно.

Он не врал. Он был осторожен. Медленно вошёл, медленно двигался. Она постепенно расслабилась, даже обхватила его ногами. Её кожа была молодой, упругой, пахла дешёвым мылом и страхом. Герман закрыл глаза и снова увидел светлые волосы. Услышал голос: «Ты грязный».

Я грязный. Но я хочу её. Не эту. Ту. Единственную. Которая ненавидит меня.

Он кончил и сразу отстранился. Лёг на спину. Маша лежала рядом, тяжело дыша.

— Ты странный, — сказала она. — Не как другие.

— Как другие?

— Другие грубые. Им всё равно. А ты... как будто не здесь.

Герман повернул голову:

— Иди.

Она ушла. Он остался один.

_____

К третьему вечеру он потерял счёт выпитому. Виски кончился, он перешёл на дешёвый ром, мутный, вонючий, обжигающий горло. Бармен смотрел на него с опаской, но пропуск позволял пить в долг. Клан платил за своих церберов. Церберы должны быть в форме. Но Клану было плевать, в какой именно форме они возвращаются.

Герман сидел у стойки и смотрел в стакан. Жёлтая жидкость. Маслянистая. В ней отражался красный свет ламп. Он поднёс стакан к губам. Часть пролилась мимо, руки дрожали. Он вытер подбородок рукавом и тупо уставился на мокрую ткань.

Она сейчас спит. Может быть, одна. Может быть, с ним. В его доме. В его постели. Он имеет право. Он жених. А я никто. Я зверь. Я цербер. Я грязный пёс. Я не должен думать о ней. Но я думаю. Постоянно. Каждую секунду. Даже когда трахал ту старуху, я думал о ней. Даже когда трахал ту молодую, я думал о ней. Это неправильно. Это запрещено. Ошейник не наказывает за мысли, но должен бы.

Он выпил.

Вечером в клубе было людно. Матросы, портовые грузчики, какие-то тёмные личности в капюшонах. Пианист сменился снова, теперь играла та самая рыжая Лиза, которую он прогнал в первый вечер. Она сидела за расстроенным инструментом и наигрывала что-то бравурное, фальшивое. Посетители орали, смеялись, хлопали её по заднице, когда проходили мимо. Она улыбалась накрашенным ртом.

Герман сидел спиной к залу. Пил.

К нему подходили. Разные. Старые и молодые. Худые и толстые. Он брал всех. Ему было всё равно.

Толстая, в третью ночь. Лет сорок, грузная, с одышкой. Она пыхтела под ним, как кузнечные меха. Он молча делал своё дело. Смотрел в стену над её плечом. Кончил. Заплатил. Она ушла, благодаря за щедрость, он кинул лишнего, не глядя.

Страшная, час спустя. С оспинами на лице, с гнилыми зубами, с запахом болезни. Её никто не брал. Герман взял. Не из жалости, из равнодушия. Она была телом. Просто телом. Как и он. Два куска мяса на продавленном матрасе.

Я беру их всех. Старых, молодых, толстых, худых, красивых, уродливых. Я беру их и ничего не чувствую. Только физиологию. Только трение. Только разрядку. Потому что ту, которую я хочу, я не могу тронуть. Не могу даже посмотреть на неё без намордника. Не могу дышать с ней одним воздухом без