Грязный Цербер - Виктория Сталь

Почти.

Глава 15. Искра

Три дня после её возвращения прошли в тишине.

Они не говорили о том разговоре. Ни о наморднике, ни о ревности, ни о том, что она сказала напоследок: «Ты всегда возвращаешься. И это единственное, что имеет значение». Днём они существовали по старому протоколу: он стоял у двери или у стены, она читала у окна или играла на фортепиано. Вечером чай. Два стакана. Один для неё, один для него. Она ставила их молча. Он пил через трубочку молча. Но стакан теперь выставлялся на стол одновременно с её собственным, не «лишний», не «случайно». Просто чай. Для него.

Он замечал и другие мелочи. Она перестала вздрагивать, когда он двигался. Перестала просить его выйти, когда ела. Один раз, проходя мимо, едва не коснулась его плеча, одёрнула руку в последний момент, но сам жест, сам порыв был новым. Неуставным. Человеческим.

Он ничего не говорил. Запоминал.

Смотритель особняка дважды вызывал его для проверки ошейника. Подключал приборы, считывал логи. Разрядов не было. Нарушений не было. «Чисто, — говорил он с ноткой разочарования. — Но расслабляться не советую. Церберы, которые расслабляются, долго не живут». Герман кивал и возвращался на пост.

Ночи были хуже.

Эля спала плохо. Он слышал это каждую ночь: она ворочалась, вздыхала, иногда вскрикивала во сне. После поездки к Романовым стало хуже. Кошмары. Она просыпалась по два-три раза за ночь, задыхаясь, и потом долго лежала без сна. Он стоял за дверью и слушал. Слушал, как она пытается успокоить дыхание. Как наливает воду из графина. Как шепчет что-то, молитву или проклятие, он не разбирал слов.

В первую ночь он ничего не сделал. Во вторую тоже. В третью сжал кулаки и остался на месте. В четвёртую не выдержал и подошёл к двери. Просто стоял ближе. Чтобы она слышала его дыхание. Чтобы знала: он здесь.

Это не помогало. Кошмары возвращались.

_____

На пятую ночь всё случилось.

Герман сидел на стуле у стены в гостиной. Дверь в спальню Эли была приоткрыта, она перестала закрывать её плотно после возвращения. Он не спрашивал почему. Просто принимал. В доме было тихо. Часы пробили два. Потом половину третьего. Потом три.

Он начал проваливаться в дрёму, когда услышал крик.

Не вскрик, крик. Полный ужаса, захлёбывающийся, детский. Он сорвался с места прежде, чем осознал, что делает. Три шага, и он уже в дверях спальни.

Эля сидела на кровати, прижавшись к изголовью. Глаза распахнуты, но ничего не видят, она была ещё во сне, ещё там, где её настиг кошмар. Одеяло скомкано, простыня смята. Она дышала часто, рвано. По лицу текли слёзы. Она не вытирала их. Она вообще не двигалась, только дрожала всем телом. Руки вытянуты вперёд, ладонями наружу, классический защитный жест. Как будто она отталкивала что-то. Или кого-то.

— Эля.

Она не ответила. Смотрела в пустоту перед собой.

— Эля. Ты в особняке. Ты в безопасности.

Она моргнула. Медленно. Взгляд сфокусировался. Она увидела его, тёмный силуэт в дверях, закрывающий собой свет из гостиной. И вместо того чтобы испугаться, она выдохнула. Длинно, прерывисто, со всхлипом.

— Ты... — её голос был хриплым. — Ты здесь.

— Здесь.

— Мне приснилось... — она зажмурилась. — Опять. Они пришли. Мать и сын. Они забрали меня. Они надели на меня ошейник, — её пальцы коснулись своей шеи, проверили, нет ли. — И ты стоял и смотрел. Как всегда. Ты стоял и ничего не делал.

Герман сжал зубы под намордником.

— Это был сон. Я здесь. Я не дам им забрать тебя.

— Ты не можешь. Ты сам говорил. У тебя нет выбора.

— У меня нет выбора, когда речь о контракте. Но здесь и сейчас никого нет. Только ты и я.

Эля посмотрела на него долгим взглядом. Затем её плечи опустились. Она перестала дрожать, не совсем, но крупная дрожь ушла. Осталась мелкая, подкожная. Он видел её даже в темноте.

— Посиди со мной, — сказала она вдруг. — Пожалуйста.

Герман замешкался. Дверь спальни. Ночь. Она в постели. Он цербер. Правила не запрещали этого прямо, но дух правил... дух правил кричал: «Не смей».

— Пожалуйста, — повторила она. — Я не хочу быть одна. После этого сна не хочу.

Он вошёл.

Медленно, как входят в клетку к раненому зверю. Взял стул, стоящий у туалетного столика, и отнёс его в угол спальни, самый дальний от кровати. Сел. Стул скрипнул под его весом. Комната была маленькой, и даже в углу он был близко. Слишком близко. В трёх шагах от неё.

Эля свернулась калачиком. Подтянула колени к груди. Одеяло натянула до подбородка. Её лицо в лунном свете из окна казалось совсем бледным, почти прозрачным. Глаза блестели, не высохли ещё.

— Ты сидел там, — прошептала она. — В моём сне. Ты стоял и смотрел, как они уводят меня. Я кричала тебе: «Помоги!» А ты не двигался.

— В реальности я двигаюсь.

— Я знаю. Но во сне нет. Во сне ты всё ещё тот цербер из первого дня.

Герман смотрел на неё. Лунный свет падал на его намордник, и прутья отбрасывали тени на лицо, клетка в клетке.

— Я не тот цербер, — сказал он.

— Я знаю. — Она помолчала. — Когда ты стал другим?

— Не знаю. Может, когда ты заболела. Может, когда ударила меня в грудь. Может, когда сказала, что я трус. После этого.

— Ты не трус. Я тогда злая была. Ты самый смелый из всех, кого я знаю.

Герман издал короткий смешок, глухой, похожий на кашель.

— Смелый? Я стою и смотрю, как тебя лапает чужой мужик. Я трахаю шлюх, чтобы забыть тебя. Я ношу намордник, потому что боюсь себя. Это не смелость. Это трусость.

— Смелость, это не отсутствие страха. Это когда боишься, но всё равно делаешь, — она смотрела на него из-под одеяла. — Ты боишься. Постоянно. Я вижу. Но ты всё равно здесь. Ты всё равно приходишь, когда я кричу. Ты всё равно сидишь в углу на стуле, хотя мог бы стоять за дверью. Это смелость.

Герман не ответил. Он смотрел в пол. Пол был деревянный, старый, с вытертыми дорожками. Сколько людей ходило здесь до них? Сколько церберов сидело на этом стуле? Сколько подопечных кричало по ночам?

— Расскажи мне, — сказала она. — Что тебе снится?

— Мне не снятся сны.

— Врёшь.

— Церберы не лгут.

— Ты не цербер. Ты сам сказал.

Он поднял глаза. Она смотрела на него, уже не со страхом, не с жалостью. С упрямством. С тем особым упрямством, которое он узнал за эти недели: