Грязный Цербер - Виктория Сталь

— Мне снится яма, — сказал он. — Подпольная. Где я дрался до того, как меня взяли в Клан. Там нет света. Только факелы по стенам. Земля под ногами мокрая от крови. Не только моей. Я дерусь. Голыми руками. Иногда убиваю. Иногда убивают меня, но я не умираю, просто продолжаю драться. И так всю ночь.

Эля слушала молча.

— Это страшно? — спросила она.

— Нет. Страшно, это когда в яме появляешься ты.

Она замерла.

— Я?

— Да. В последнее время. Ты стоишь у края ямы и смотришь вниз. Ты в белом платье. Чистая. А я в грязи, в крови. И ты протягиваешь мне руку. А я не могу её взять. Потому что если возьму, испачкаю.

В комнате стало тихо. Только часы в холле, далёкие, глухие. И дыхание. Его. Её.

— И что ты делаешь? — спросила она. — Во сне?

— Я просыпаюсь.

Эля села на кровати. Одеяло сползло с плеча. Лунный свет лёг на её ключицу, на тонкую бретель сорочки.

— А если бы ты не проснулся? Если бы сон продолжался?

— Я не знаю.

— Знаешь.

Герман сжал кулаки. Перчатки скрипнули.

— Я бы взял твою руку. И испачкал бы тебя. И ты бы перестала быть чистой. И это было бы худшее, что я мог сделать.

Эля медленно покачала головой.

— Ты не понимаешь. Я уже не чистая. Меня трогали. Осматривали. Раздевали. Гладили. Целовали в шею и называли своей. Я не чистая. Я грязная. Может быть, даже грязнее тебя. Ты хотя бы сам выбираешь, с кем спать и когда. А за меня всё решили.

Герман смотрел на неё. Лунный свет на ключице. Тонкая бретель. След от жемчужной нитки, красная полоска на шее. Он заметил её только сейчас. Она тёрла её пальцем, пока говорила.

— Ты чистая, — сказал он. — Не телом. Не кожей. Внутри. Ты не позволяешь им забрать себя. Ты всё ещё злишься. Всё ещё бьёшь меня в грудь. Всё ещё ставишь чай. Ты не сдалась. Это и есть чистота.

Эля смотрела на него. Слёзы текли по щекам, беззвучно, без всхлипов. Она вытирала их тыльной стороной ладони.

— Ты первый, кто сказал мне это. Все остальные говорили: «Смирись». «Будь послушной». «Это твоя судьба». А ты говоришь: «Не сдавайся». Ты, цербер, который должен ломать меня. А ты говоришь: «Не сдавайся».

— Я говорю то, что вижу.

— Тогда посмотри на меня. Сейчас. И скажи, что ты видишь.

Она сидела на кровати, босая, заплаканная, с красной полоской на шее. Сорочка сползла с одного плеча. Она не поправляла её. Смотрела на него. Ждала.

— Я вижу, — медленно сказал Герман, — девочку, которая боится. Которая устала бояться. Которая хочет, чтобы кто-то сказал ей, что всё будет хорошо. Но я не могу сказать этого. Потому что я не знаю. Я не знаю, что будет завтра. Я не знаю, как защитить тебя. Я знаю только, что я здесь. Сейчас. И пока я здесь, никто не войдёт в эту дверь.

Эля выдохнула. Длинно, с облегчением.

— Этого достаточно, — сказала она. — Я не прошу «всегда». Я не прошу «навсегда». Я прошу «сейчас». И ты даёшь мне это.

Она легла обратно. Свернулась калачиком. Натянула одеяло до подбородка.

— Я всё равно тебя ненавижу, — сказала она в темноту.

— Я знаю.

— Но одна я боюсь сильнее.

— Я знаю. Спи.

Она закрыла глаза. Он сидел в углу. Минуты текли. Её дыхание выравнивалось, замедлялось. Дрожь ушла. Пальцы, сжимавшие край одеяла, разжались. Она засыпала.

— Герман, — прошептала она уже сквозь сон.

— Да.

— Не уходи до утра.

— Не уйду.

Она уснула.

Он сидел в углу и смотрел на неё.

Лунный свет медленно полз по стене. Тени менялись. Стул был жёстким, спина затекала, но он не двигался. Он смотрел, как она спит. Как вздымается и опускается одеяло. Как иногда вздрагивают ресницы, ей снова что-то снилось, но уже не кошмар. Дыхание ровное, спокойное. Иногда губы шевелились, она что-то шептала во сне. Может быть, его имя. Может быть, ругательство. Может быть, просто обрывки фраз.

Он сидел и думал.

Я сижу в её спальне. Ночью. Я смотрел, как она засыпает. Она сказала: «Не уходи до утра». И я не ушёл. Это неправильно. Это нарушение. Не формальное, контракт не запрещает церберу сидеть в спальне подопечной. Но дух контракта... дух контракта кричит: «Не смей быть с ней. Не смей смотреть на неё так. Не смей чувствовать то, что ты чувствуешь».

Я чувствую. Я не хочу этого. Я не хочу хотеть быть здесь. Я не хочу считать её ресницы. Я не хочу запоминать, как она дышит во сне. Я не хочу думать о том, что она сказала: «Ты всегда возвращаешься. И это единственное, что имеет значение».

Я не хочу. Но я чувствую. И это сильнее меня. Сильнее ошейника. Сильнее контракта. Сильнее страха.

Он закрыл глаза. Открыл снова.

Я ненавижу себя за это. За слабость. За то, что я, цербер, убийца, зверь, таю от одного её слова. За то, что моё сердце бьётся чаще, когда она говорит моё имя. За то, что я, грязный, изуродованный, сломанный, хочу быть рядом с ней. Не трогать. Не обладать. Просто рядом.

Она сказала: «Я всё равно тебя ненавижу». И это правильно. Так и должно быть. Она должна ненавидеть меня. Я её тюремщик. Её цепной пёс. Она должна бояться меня и презирать. Но она говорит: «Не уходи до утра». И я не ухожу.

Почему?

Потому что не могу.

Он поднял голову и посмотрел на неё. Она спала. Лицо в лунном свете умиротворённое, почти детское. Волосы разметались по подушке. Рука свесилась с кровати. Он смотрел на эту руку. Маленькая. Белая. С обломанными ногтями, она грызла их, когда нервничала.

Он хотел взять её. Не поцеловать. Не погладить. Просто взять в свою, загрубевшую, в перчатке, в шрамах, и держать. Чтобы она знала: он здесь. Даже во сне.

Он не взял. Сжал кулаки. Остался сидеть.

Я грязный. Я не имею права. Даже если она попросит, я не имею права. Потому что одно прикосновение, и я испачкаю её. И она перестанет быть той, кого я охраняю. Станет той, кого я погубил.

Я лучше буду сидеть в углу и смотреть. Этого достаточно. Почти.

_____

Рассвет пришёл медленно.

Сначала небо за окном стало серым. Потом розоватым. Потом золотым. Лучи упали на её лицо, и она поморщилась во сне, но не проснулась. Герман сидел в углу. Глаза сухие, спина затёкшая,