Грязный Цербер - Виктория Сталь

Около семи она открыла глаза.

Проснулась не резко, медленно, как всплывают из глубины. Заморгала. Увидела его, всё ещё в углу, всё ещё на стуле. Он выглядел как статуя. Только глаза живые.

— Ты остался, — сказала она. Голос хриплый со сна.

— Ты просила.

— Я думала, ты уйдёшь, как только я усну.

— Ты просила не уходить до утра. Сейчас утро.

Эля села. Оглядела себя, сорочка сползла с плеча, волосы спутались. Она поправила бретель. Не стесняясь, или делая вид, что не стесняется. В утреннем свете её лицо было бледным, под глазами тени, но взгляд ясный.

— Ты сидел всю ночь.

— Да.

— Тебе же больно. У тебя спина.

— Я терпел и хуже.

Эля спустила ноги с кровати. Посидела, глядя в пол. Затем подняла глаза.

— Спасибо.

Герман кивнул.

— Я скажу тебе кое-что, — сказала она. — То, что не говорила никому. Когда я была маленькой и мне снились кошмары, ко мне приходила мама. Она садилась на край кровати и гладила меня по голове. И кошмары уходили. Просто от того, что она была рядом. Никто не делал этого с тех пор, как она умерла. До сегодня.

— Я не гладил тебя по голове.

— Ты сидел в углу. Это то же самое.

Она встала. Подошла к нему. Остановилась в шаге.

— Я всё равно тебя ненавижу.

— Я знаю.

— Но теперь я ненавижу тебя иначе.

— Как?

— Как ненавидят того, без кого не могут заснуть.

Она повернулась и вышла из спальни.

Герман услышал, как в ванной льётся вода, утренний ритуал. Он встал. Ноги затекли, пришлось опереться о стену. Он покинул спальню и вернулся на свой пост у двери. Прислонился к косяку. Чувствовал каждую кость в спине. Чувствовал что-то ещё, странное, тёплое, почти забытое. Как будто он сделал что-то правильное. Впервые за много лет.

Я ненавижу себя за это.

Но ничего не могу поделать.

_____

Тем же утром Эля вышла из ванной в свежем платье. Проходя мимо него, она замедлилась. Её плечо почти коснулось его груди, замерло в сантиметре. Она не касалась, он не двигался. Но воздух между ними стал плотным, горячим. Так близко она ещё не стояла, добровольно, без приказа, без свидетелей.

— Завтрак, — сказала она. — Ты будешь есть со мной.

— Я не ем за столом.

— Теперь будешь.

— Это приказ?

Она остановилась. Повернулась. Посмотрела на него снизу вверх, ему пришлось опустить глаза.

— Нет. Это просьба.

Он помолчал. Она ждала. В её глазах ни страха, ни вызова. Просто ожидание. Спокойное.

— Хорошо, — сказал он.

За завтраком она поставила два прибора. Налила чай в два стакана, его с трубочкой, её обычный. Пододвинула тарелку с кашей в его сторону, не глядя. Они ели молча. Он через трубочку, неловко, роняя капли на намордник. Она не делала замечаний. Просто ела. Иногда поглядывала в окно. Иногда на него. Один раз их взгляды встретились, и она не отвела глаз. Просто моргнула и продолжила есть.

Новый ритуал. Такой же молчаливый, как чай по вечерам. Но теперь утром, за одним столом, лицом к лицу.

Днём она села за фортепиано.

Он стоял у стены. Она играла, сначала что-то из упражнений, гаммы, скучное, механическое. Разогревала пальцы. Потом перешла на «Светлый дом». Мелодия полилась мягко, грустно, как в тот раз. Герман стоял и слушал. Закрыл глаза.

— Герман.

Он открыл глаза. Она смотрела на него через плечо.

— Ты можешь сесть. Я разрешаю.

Он сел на стул у стены. Не в углу, не у двери. Ближе к фортепиано. Ближе к ней. Она кивнула и продолжила играть.

Вечером того же дня всё повторилось. Чай в два стакана. Молчание. Потрескивание камина. Она читала книгу, подобрав ноги в кресле. Он сидел на своём обычном месте, но уже не у двери, а ближе к камину. Она сама подвинула его стул днём, пока он стоял в коридоре. Ничего не сказала. Просто подвинула. Он заметил и ничего не сказал в ответ.

Они сидели в тишине, но это была другая тишина. Не та, что в первые дни, напряжённая, полная страха и отвращения. Теперь тишина была уютной. Герман не знал этого слова. Но чувствовал его.

_____

Ночь пришла быстрее, чем он ожидал.

Эля ушла в спальню в десять. Дверь снова оставила приоткрытой. Он занял свой пост в гостиной, сел на стул, откинул голову к стене. Закрыл глаза, но не спал. Ждал.

Кошмар пришёл около двух.

На этот раз она не кричала, стонала, задыхалась, бормотала: «Нет... нет... пожалуйста...». Он подошёл к двери. Заглянул. Она металась по подушке, сжимая одеяло.

— Эля.

Она открыла глаза. На этот раз быстрее. Увидела его.

— Ты здесь, — выдохнула она.

— Здесь.

— Опять. Тот же сон. Они пришли.

— Я помню.

Она села. Вытерла пот со лба. Посмотрела на него.

— Посиди со мной. Опять. Пожалуйста.

Он вошёл без колебаний. Взял стул, теперь уже знакомый, и отнёс его в угол. Сел. Она свернулась калачиком.

— Я не буду каждый раз просить, — сказала она. — Если ты можешь... просто приходи. Когда слышишь. Я не хочу просить каждый раз.

Герман кивнул.

— Хорошо.

— Спасибо.

Она закрыла глаза. Заснула быстрее, чем в прошлый раз.

Он сидел до рассвета.

_____

На третью ночь она не просыпалась. Спала спокойно, впервые за неделю. Герман стоял у двери и слушал. Тишина. Ни криков, ни стонов. Он простоял так до трёх, потом сел на пол у косяка. Прислонился головой к дереву. Закрыл глаза.

Кошмары ушли.

Утром она вышла из спальни и увидела его спящим на полу у двери. Он проснулся мгновенно, инстинкт цербера, но она уже увидела. Посмотрела на него долгим взглядом. Ничего не сказала. Просто перешагнула через его вытянутые ноги и пошла в ванную.

За завтраком она поставила перед ним тарелку с яичницей.

— Ты спал на полу.

— Я не спал. Я дежурил.

— Ты спал. Я видела. У тебя на щеке след от косяка.

Герман поднял руку к наморднику, как будто это могло помочь. Эля едва заметно улыбнулась. Почти.

— Я не хочу, чтобы ты спал на полу, — сказала она. — Если тебе нужно быть рядом... — она запнулась. — Если мне нужно, чтобы ты был рядом, то пусть это будет по-человечески. Стул. Угол. Не пол.

— Пол не хуже стула.

— Пол, это для собак. Ты не собака.

Герман посмотрел на неё.

— Я думал, ты считаешь меня зверем.

— Я считала. Но звери не сидят на стульях в углу спальни. Звери не слушают «Светлый дом». Звери не моются в наморднике, чтобы