Грязный Цербер - Виктория Сталь

— Не верю.

— Это правда.

— Нет. Пустота не ревнует. Пустота не сидит три ночи у постели. Пустота не ломает карандаши. Пустота не говорит: «Если я скажу, я сорвусь». Это говоришь ты. Живой. Настоящий. Тот, кого ты прячешь.

Герман опустил глаза. Смотрел на намордник в своих руках.

— Я не знаю, кто я, — сказал он. — Я забыл. За десять лет забыл. Я знаю, кто такой цербер. Цербер, это функция. Охранять. Стоять. Молчать. Не вмешиваться. Я знаю, кто такой зверь. Зверь, это инстинкт. Убивать. Драться. Выживать. Но кто такой я, я не знаю. Я потерял это.

— Тогда найди.

— Как?

Эля посмотрела на него. Потом сделала то, чего он не ожидал. Она взяла намордник из его рук. Положила на столик. Вернулась. Встала напротив.

— Я помогу. Ты будешь разговаривать со мной. Без намордника. Не сейчас, постепенно. Когда сможешь. Когда захочешь. Я не буду приказывать. Я буду ждать.

— Это нарушение.

— Плевать. Смотритель не войдёт сюда без стука. А если войдёт, я скажу, что ты выполняешь мой приказ. Ты мой цербер. Ты подчиняешься мне. Я твоя хозяйка. И я разрешаю тебе быть человеком.

Герман смотрел на неё. Пустота внутри него дрогнула. Треснула. Из трещины полилось что-то горячее, острое, запретное.

— Ты понимаешь, что делаешь? — спросил он хрипло.

— Понимаю.

— Ты впускаешь зверя в свою жизнь.

— Это не зверь. Это ты. А ты не зверь. Ты Герман. Человек. Я это с первого дня знала.

— В первый день ты сказала: «Это животное будет жить со мной?»

— Я ошибалась.

Она стояла перед ним, маленькая, бледная, с тенями под глазами, но прямая. Он стоял перед ней, изуродованный, без намордника, впервые за долгое время не пытаясь спрятаться. Солнце из окна падало на них обоих.

— Надень, — сказала она. — Пока. Но когда мы одни, ты можешь снимать. Я разрешаю. Это приказ.

Герман взял намордник со столика. Подержал в руках. Поднёс к лицу. Застегнул ремешки. Щёлк. Щёлк. Щёлк.

Зверь вернулся. Но теперь зверь знал.

Она сказала: «Я помогу». Она сказала: «Ты человек». Она сказала: «Я разрешаю тебе быть». Никто никогда не разрешал мне быть. Только выживать. Только убивать. Только стоять. А она разрешила.

Я не знаю, что с этим делать. Но я знаю: я больше не пустой. Там, внутри, что-то есть. Что-то страшное. Что-то запретное. Что-то, чему нет названия.

И это она.

Он поднял глаза. Эля уже сидела в кресле у окна. Взяла книгу. Сделала вид, что читает. Но он видел, как дрожат её пальцы. Она тоже чувствовала это. То, чему не было названия.

— Герман, — сказала она, не поднимая глаз.

— Да.

— Через месяц меня заберут. Ты знаешь.

— Знаю.

— Я не хочу. Но я не могу остановить это. И ты не можешь.

— Знаю.

— Тогда просто будь здесь. Пока можно. Хотя бы это.

— Я здесь.

Она кивнула. Перевернула страницу. Он стоял у стены и смотрел на неё. Через час она поставила чай. Два стакана. Как всегда.

Но теперь между ними было что-то ещё. Не искра. Не пожар. Слово.

Неназванное. Запретное. Настоящее.

Глава 17. Признание в ненависти

Романов приехал через три дня после того, как она впервые коснулась его лица.

Без предупреждения, без букета, без кожаной папки. Герман услышал автомобиль в десять утра, низкий гул мотора, шорох гравия под колёсами. Он стоял у дверей особняка, как всегда, когда Романов вошёл. Тот даже не взглянул на него, просто прошёл мимо, как мимо мебели, как мимо вешалки в прихожей, и направился прямо в гостиную.

Эля сидела у камина с книгой. Когда он возник на пороге, высокий, светловолосый, в дорогом сером пальто, с нехорошей улыбкой на холёном лице, она встала слишком резко. Книга соскользнула с колен и упала на пол страницами вниз. Она не наклонилась поднять.

— Дорогая, — Романов взял её руку и поцеловал, долго, на три секунды дольше приличий. Его губы были холодными с улицы, но дыхание горячим. — Я соскучился.

— Вы не предупредили о визите.

— Жениху не нужно предупреждать. Я приехал проверить, как идёт подготовка. Матушка волнуется, — он наконец выпустил её руку и стянул перчатки. — Ей доложили, что вы отменили примерку. Это правда?

Эля поджала губы.

— Я плохо себя чувствовала.

— Плохо себя чувствовали? — Он обошёл её, встал за спиной. Положил руки на плечи. Сжал, не сильно, но ощутимо, большие пальцы легли в ямки над ключицами. — Это не повод срывать график. Свадьба через три недели. Вы должны быть идеальны. А для этого нужно примерять платье. И не только платье.

Герман стоял у двери. Руки сцеплены за спиной. Перчатки скрипели, он сжимал кулаки слишком сильно. Он смотрел на пальцы Романова, вдавившиеся в плечи Эли, и чувствовал, как что-то ржавое проворачивается в груди. Медленно. Со скрежетом.

Романов наклонился к уху Эли и что-то прошептал. Герман не слышал слов, только влажный, интимный шёпот. Но он увидел, как Эля замерла. Как расширились её зрачки. Как побелели костяшки пальцев, вцепившихся в подол платья. Она попыталась отстраниться и не смогла, потому что Романов держал её за плечи.

— Пустите, — сказала она. Голос был тихим, но твёрдым. — Мне больно.

— Больно? — он сжал сильнее. — Вы должны привыкать. Я не люблю, когда меня отменяют. Я не люблю, когда мне перечат. Вы моя невеста. Моя. А мои вещи не отменяют примерки.

Он развернул её к себе. Взял за запястья, резко, грубо. Большие пальцы вдавились в тонкую кожу с внутренней стороны, туда, где проступают голубые жилки. Эля вскрикнула, коротко, сдавленно. Романов сжимал её запястья и улыбался. Ему нравилось. Герман видел это по его глазам, тот особый блеск, который появляется у людей, получающих удовольствие от чужой боли.

Герман дёрнулся.

Не осознанно, инстинктивно. Мышцы сработали раньше, чем мозг успел напомнить про ошейник. Он сделал полшага вперёд и замер. Ошейник нагрелся мгновенно, иглы предупреждения впились в кожу. Красный огонёк датчика замигал. Электричество гудело под кадыком, готовое сорваться в разряд.

Он стоял, дрожа от напряжения, и смотрел на руки Романова, сжимающие запястья Эли.

Романов обернулся. Его улыбка стала шире.

— Что, пёс? Хочешь что-то сказать? — он не отпускал её. Напротив, сжал чуть сильнее. Эля закусила губу, чтобы не закричать. — Давай. Скажи. Сделай шаг. Я с удовольствием посмотрю, как тебя вырубит. Говорят, это забавное зрелище, цербер на полу, с пеной у рта, с выпученными глазами. Хочешь устроить представление?

Герман молчал. Ошейник гудел. Он