Грязный Цербер - Виктория Сталь

— Не презирай.

— Почему?

— Потому что ты не виновата. Никто не виноват в том, что чувствует.

— Это неправильно. Ты цербер. Я подопечная. Ты зверь. Я невеста другого. Это неправильно. Это запрещено. Это... — она запнулась. — Но я ничего не могу с собой поделать. Я пробовала. Пробовала не смотреть на тебя. Пробовала не думать о тебе. Пробовала ненавидеть по-настоящему. Не получается. Когда тебя нет, я думаю о тебе. Когда ты здесь, я думаю о тебе. Когда он трогает меня, я думаю о тебе. Ты везде. Ты заполнил всё. Мне не осталось места. Только ты.

Она отошла от окна. Подошла к нему. Остановилась в шаге.

— Я не могу забыть. Не могу перестать. Не могу сделать вид, что ничего нет. Есть. Оно есть. И я не знаю, что с этим делать.

— Ничего, — сказал он. — Ты ничего не делаешь. Я ничего не делаю. Мы просто есть. Этого достаточно.

— Недостаточно.

— Достаточно. Потому что если мы сделаем хоть шаг, нас убьют. Обоих. И тогда не будет ничего. Вообще ничего. А так есть хотя бы это. Ты и я. В одной комнате. Сейчас.

Эля смотрела на него. Слёзы текли по щекам, беззвучно, без всхлипов. Она не вытирала их. Они капали на ворот платья и оставляли тёмные пятна.

— Я устала бояться, — сказала она. — Устала прятаться. Устала молчать. Я хочу сказать. Хоть раз. Назвать вещи своими именами. Но не могу. Потому что если скажу, это станет реальным. А реальное опасно.

— Опасно, — согласился он. — Поэтому не говори.

— А ты? Ты бы сказал? Если бы не ошейник? Если бы не контракт? Если бы не страх, что тебя убьют? Ты бы назвал вещи своими именами?

Герман долго молчал. Затем поднял глаза и посмотрел на неё.

— Да. Я бы сказал. Но не здесь. Не сейчас. Сейчас я не могу. Я не имею права.

— Когда?

— Не знаю. Может быть, никогда. Может быть, когда-нибудь. Если мы выберемся.

— «Если выберемся», — повторила она. — Это «если», единственное, что у меня есть.

— У меня тоже.

Эля протянула руку. Не к лицу, к его руке, лежащей на колене. Накрыла его пальцы ладонью. Перчатка. Разряда не было. Он чувствовал тепло её кожи через ткань. Она не убирала руку. Держалась за него, как за якорь.

— Спасибо, — сказала она.

— За что?

— За то, что вернулся. За то, что терпишь боль. За то, что сидишь у моей постели. За то, что слушаешь музыку. За то, что ты есть. Даже с намордником. Даже на расстоянии. Даже молча.

Он не ответил. Просто смотрел на её руку поверх своей.

— Я не скажу, — продолжила она. — Не сейчас. Ради тебя. Ради нас. Я буду молчать. Но ты знай. Ты всегда знай. Даже когда я говорю, что ненавижу тебя. Даже когда отворачиваюсь. Даже когда кричу, что ты трус. Это неправда. Правда другое.

Она убрала руку и пошла к двери спальни. У порога остановилась.

— Герман.

— Да.

— Через три недели меня заберут. Я не хочу. Я боюсь. Не его, хотя его я тоже боюсь. Я боюсь, что тебя не будет рядом. Что ты уйдёшь к другой подопечной. Что я больше никогда не увижу твоё лицо, даже в наморднике. Что всё это кончится.

Герман смотрел на неё.

— Я не уйду, — сказал он.

— Ты не можешь обещать. Контракт. Приказы.

— Я не уйду. Не знаю как. Но я не уйду.

Эля кивнула, медленно, будто не веря, но принимая.

— Хорошо. Я запомню это.

Она закрыла дверь.

Он остался в гостиной. Сидел и смотрел на дождь за окном. Намордник нагревался от дыхания. Внутри него пульсировало что-то запретное, то, чему они оба не дали имени.

Она сказала: «Ты везде. Ты заполнил всё». Она сказала: «Я буду молчать ради тебя». Никто никогда не молчал ради меня. Никто не ждал меня у двери. Никто не боялся, что я не вернусь. Никто не просил меня сесть. Никто не трогал мою руку, даже в перчатке.

А она боялась. Она стояла и считала мои шаги. Она сказала: «Ты заполнил всё». Я, грязный цербер, изуродованный зверь, сломанный человек, я заполнил её.

Я не знаю, что с этим делать. Но я знаю, что не отдам её. Не знаю как, но не отдам. Даже если для этого придётся нарушить контракт. Даже если для этого придётся убить. Даже если для этого придётся умереть.

Она того стоит.

Он встал. Подошёл к двери её спальни. Сел на пол, прижавшись спиной к косяку. Закрыл глаза.

За дверью было тихо. Она не спала, он слышал её дыхание. Слишком частое. Она тоже слышала его.

Оба молчали. Оба знали. Оба презирали себя за это.

Но ничего не могли поделать.

Глава 18. Ночной разговор

До свадьбы оставалось две недели.

Особняк гудел, как улей. Приезжали портнихи с образцами тканей, шёлк, атлас, кружево всех оттенков белого. Приезжали кондитеры с каталогами тортов, многоярусных, с сахарными цветами и марципановыми голубками. Приезжали флористы с альбомами цветочных композиций, розы, лилии, орхидеи, которые должны были украсить зал для церемонии. Прислуга сновала туда-сюда с коробками и свёртками. В гостиной появился манекен с недошитым подвенечным платьем, белый шёлк, кружево ручной работы, жемчужная вышивка по подолу. Эля смотрела на него с тем же выражением, с каким смотрела бы на виселицу.

Герман наблюдал за всем этим со своего поста у двери. Он видел, как она мечется между примерками, консультациями и визитами к будущей свекрови. Видел, как она возвращается из этих визитов, бледная, молчаливая, с затравленным взглядом. Видел, как она сидит у окна по вечерам и смотрит в сад, на голые ветки, на серое небо, на птиц, которые уже начали возвращаться с юга. Видел, как она ставит чай, два стакана, как всегда, и как её рука задерживается на его стакане на секунду дольше, чем нужно. Видел, как она играет на фортепиано, теперь только «Светлый дом», снова и снова, будто эта мелодия была единственным, что держало её на плаву.

Они не говорили о том, что случилось между ними. Не касались друг друга. Не оставались наедине без намордника, она больше не просила, понимая цену. Карцер и разряд научили её осторожности. Но что-то изменилось в воздухе между ними. Что-то стало плотнее, горячее, опаснее. Он чувствовал это каждый раз, когда она проходила мимо, её запах, её тепло, её почти-касание. Каждый раз, когда их взгляды встречались,