Грязный Цербер - Виктория Сталь

Она слышала, как он встал. Как поправил одеяло. Как вышел. Как сел на пол у двери, прижавшись спиной к косяку. Как закрыл глаза.

Тишина.

Они лежали, она в постели, он на полу у двери. Между ними дерево. И слова, которые он сказал. Думая, что она не слышит.

— Спи, — прошептал он из-за двери. Не ей, себе. Просто в пустоту.

Она закрыла глаза. Но не спала до рассвета.

_____

Утром они встретились за завтраком.

Он в наморднике, с красными от недосыпа глазами, с трясущимися руками. Она с припухшими веками, но с ясным взглядом. Чай. Два стакана. Молчание.

— Ты плохо спал? — спросила она, наливая чай.

— Плохо.

— Почему?

— Думал.

— О чём?

— О разном.

Она поставила перед ним стакан с трубочкой. Подвинула сахарницу.

— Я тоже плохо спала, — сказала она. — Мне снился сон. Будто кто-то сидел у моей кровати. Говорил со мной. Шептал. Я не разобрала слов. Но голос был... знакомый.

Герман замер. Стакан дрогнул в его руке. Он посмотрел на неё. Она смотрела в свою чашку, не поднимая глаз.

— И что ты сделала? — спросил он. Голос был хриплым.

— Ничего. Я слушала.

Пауза. Долгая. Натянутая, как струна.

— А потом? — спросил он.

— А потом я заплакала. Не от горя. От того, что голос был красивым. И говорил правильные вещи. Даже если сам этого не понимал.

Герман смотрел на неё. Эля подняла глаза и встретила его взгляд.

— Ты знаешь, кто это был? — спросила она.

— Нет.

— А я знаю.

Она встала, обошла стол и остановилась рядом с ним. Положила руку ему на плечо, то самое плечо, которого касалась раньше. Перчатка. Разряда нет. Только тепло.

— Спасибо за одеяло, — сказала она. — И за слова. Я слышала. Всё.

Она вышла из столовой. Герман остался сидеть. Стакан с чаем дрожал в его руке.

Она слышала. Всё. Каждое слово. Каждое проклятое слово. Каждую паузу. Каждый вздох.

И она не испугалась.

Она сказала: «Голос был красивым».

Она сказала: «Спасибо».

Он не знал, что с этим делать. Но впервые за долгое время в его груди, там, где раньше была пустота, что-то дрогнуло. Что-то тёплое. Живое. Запретное. То, чему он не давал имени, а теперь не нужно было. Потому что она знала.

Глава 19. Прикосновение

Она вышла из столовой, оставив его одного.

Герман сидел за столом и смотрел на её нетронутый чай. Стакан остыл. Трубочка сиротливо торчала из жидкости. Он сжимал свой стакан, пустой, и чувствовал, как дрожат пальцы. Не от «пыли», она почти выветрилась за ночь. От неё. От её слов.

«Я слышала. Всё».

Она слышала каждое слово. Каждое проклятое слово. Он прокручивал в голове свой ночной монолог. Что он говорил? Что ненавидит её? Что она заполнила его пустоту? Что принцесса только она? Что он любит её, не этими словами, но она поняла. Она умная. Она всегда всё понимала раньше него. Она поняла в первый день, когда назвала его чудовищем. Она поняла в тот день, когда он сломал карандаш. Она поняла той ночью, когда он сидел в углу её спальни и смотрел, как она спит. Она поняла раньше, чем он сам осмелился подумать об этом.

И она не испугалась. Не отшатнулась. Не стала презирать. Она положила руку ему на плечо и сказала: «Голос был красивым». Как будто это было самое обычное признание. Как будто она не разбила вдребезги всё, на чём он строил свою жизнь.

Цербер не должен быть красивым. Цербер не должен говорить таких слов. Цербер не должен сидеть у кровати подопечной и шептать признания, как влюблённый мальчишка. Но он сидел. И шептал. И она слышала. И теперь они оба знали.

Он встал из-за стола и занял свой пост у двери гостиной. Двигался автоматически, тело знало свою работу, даже когда разум плыл. Встал у косяка. Руки сцепил за спиной. Лицо, неподвижная маска, поверх которой настоящая маска из стали. Он смотрел в стену напротив и ждал.

Ждал, что будет дальше. Ждал, что она скажет. Ждал, что она сделает. Страх и предвкушение смешались в груди в тугой узел. Страх, потому что теперь всё изменилось. Предвкушение, потому что он хотел этих изменений. Хотел так сильно, что сам себе удивлялся.

Он простоял так час. В доме было тихо. Прислуга получила выходной, подготовка к свадьбе на день замерла. Смотритель уехал в город по делам Клана. Они были одни в целом особняке. Впервые за долгое время по-настоящему одни.

_____

Эля вошла через час.

Она успела переодеться, теперь на ней было то самое белое платье, в котором она пришла в первый день. Простое, без украшений, с открытой шеей. То самое, в котором её втолкнули в подвал и она впервые увидела его. То самое, в котором она сказала: «Это животное будет жить со мной?» Теперь она выбрала его сама. Осознанно. Как символ. Как напоминание, себе и ему, о том, какой путь они прошли от того дня до этого.

Коса была распущена. Волосы свободно лежали на плечах. Она выглядела иначе, чем утром за завтраком. Более собранной. Более решительной. Как человек, который долго думал и наконец принял решение. Как человек, который перестал бояться того, что чувствует.

Она остановилась в дверях. Посмотрела на него, на статую у стены, на зверя в наморднике. Но она видела не это. Она видела мужчину, который прошлой ночью сидел у её кровати и шептал слова, которые она никогда не забудет.

— Ты здесь, — сказала она.

— Я всегда здесь.

— Знаю, — она сделала шаг в комнату. Ещё один. — Я думала. Весь час. После завтрака. Сидела у окна и думала о том, что ты сказал ночью. И о том, что я сказала. И о том, что мы оба знаем теперь.

— И что ты надумала?

— Что слова, это только половина. Ты дал мне слова. Много слов. Важных. Таких, которые я запомню на всю жизнь, какой бы короткой она ни была, — она говорила медленно, тщательно подбирая слова, будто каждое из них имело вес. — Но я не ответила тебе. Не так, как ты заслуживаешь. Я сказала «спасибо». Это неправильный ответ. Это вежливый ответ. А между нами уже нет места вежливости. Мы прошли через слишком многое. Через карцер. Через разряд. Через «пыль». Через ночные кошмары. Через синяки на запястьях. Через всё. Вежливость умерла где-то между всем этим.

— А какой ответ правильный?

— Не знаю. Я ещё не придумала. Может