Грязный Цербер - Виктория Сталь

села за фортепиано. Она играла «Светлый дом», снова, в который раз. Мелодия плыла по гостиной, мягкая, грустная, как воспоминание о том, чего никогда не было. Герман стоял у стены и слушал. Она играла иначе, чем раньше. Медленнее. Тише. Как будто прощалась с этой мелодией. Как будто знала, что играет её в последний раз.

Когда последняя нота затихла, она опустила руки на колени. Посидела молча. Затем сказала, не оборачиваясь:

— Моя мама играла эту мелодию каждый вечер. Перед сном. Она садилась за фортепиано, я ложилась на ковёр у её ног и слушала. Это было самое безопасное место в мире. Ковёр у маминых ног.

Герман молчал.

— Я думала, что никогда больше не почувствую себя в безопасности. А потом ты сел на стул в углу моей спальни и просидел до рассвета. И я поняла: безопасность, это не место. Это человек.

Она встала из-за фортепиано. Подошла к нему. Остановилась в шаге.

— Ты моя безопасность. Понимаешь?

— Понимаю.

— И ты единственное, что у меня есть. Единственное, что не продано, не куплено, не решено за меня. Ты моё. Не по контракту. Не по праву. По факту.

Она не коснулась его. Просто постояла рядом. Затем кивнула, будто подтверждая что-то самой себе, и ушла в спальню.

_____

Ночью он сидел на полу у её двери. Спать не хотелось. Мысли были ясными, даже слишком. Он перебирал варианты. Убить Романова до свадьбы? Бежать с Элей? Подкупить смотрителя? Подделать приказ? Ни один вариант не работал в одиночку. Но вместе...

Он закрыл глаза. План был зыбким, как туман над рекой. Но это был хоть какой-то план.

_____

На следующее утро он попросил у смотрителя увольнительную. Старик подозрительно прищурился, но пропуск выписал, на сутки. Герман взял бумагу и ушёл, не попрощавшись с Элей. Он не хотел давать ей надежду, пока не будет уверен.

В портовом баре он нашёл Кирьяна. Старый друг сидел за дальним столиком, пил пиво и орал на кого-то через весь зал. Увидев Германа, он разулыбался, но быстро осёкся, заметив его взгляд.

Они сели. Герман снял намордник и выложил на стол всё, что скопил.

— Мне нужно вытащить её. До свадьбы.

Кирьян долго молчал. Потом присвистнул.

— Ты рехнулся. Это Клан. Это Романов. Это верная смерть.

— Знаю.

— И ты всё равно хочешь?

— Да.

Кирьян покрутил кружку в руках. Потом взял деньги и сунул в карман.

— Ладно. Я дам тебе контакт. Но, цербер... если ты сдохнешь, я не приду на похороны.

— Не придёшь, — согласился Герман. — Потому что я не сдохну.

Он надел намордник и вышел из бара. До свадьбы оставалось двенадцать дней. Двенадцать дней, чтобы найти выход. Двенадцать дней, чтобы спасти её.

И он найдёт. Должен.

Глава 20. Разлука

Тишина в особняке стояла такая, какой не было даже в самые первые дни.

Не та тишина, что наступает ночью, когда Эля забывается беспокойным сном, а Герман стоит за дверью, слушая её дыхание. Не та, что повисает между ними после резких слов, густая, звенящая, готовая лопнуть в любой момент.

Нет. Эта тишина была другой.

Она была окончательной.

Герман почувствовал её ещё до рассвета. Что-то изменилось в воздухе, в том, как скрипели половицы под ногами ночной стражи, в том, как перешёптывались слуги, пряча глаза. Он стоял на своём обычном месте, в коридоре у двери Эли, и знал: что-то случилось. Или случится.

Зверь внутри него, тот самый, которого он кормил болью и послушанием, проснулся раньше обычного. Заворочался под рёбрами, царапая когтями лёгкие. Герман глубоко вздохнул, и намордник привычно нагрелся от дыхания. Сталь, согретая его теплом. Смешно. Единственное, что всегда было с ним рядом, кусок металла на лице.

Он не знал тогда, что это последние часы, когда он стоит здесь. Последние часы, когда он слышит, как она ворочается во сне за дверью. Последние часы, когда он может убедить себя, что всё под контролем.

Ничего не было под контролем.

Уже давно.

Первые шаги он услышал в шесть утра. Тяжёлые, уверенные, так ходят люди, которые знают, что им не откажут. Не охрана. Не слуги. Кто-то выше.

Герман выпрямился. Перчатки скрипнули, когда он сжал кулаки. Намордник вдруг показался теснее обычного. Или это челюсть сжалась так, что металл впился в кожу?

Дверь в конце коридора открылась, и вошли пятеро. Четверо, охрана Главы Клана, элитные церберы, обученные убивать себе подобных. Пятый, Матиас, личный секретарь Главы, сухой как палка человек с вечной улыбкой, от которой хотелось вымыть руки.

— Доброе утро, Герман, — пропел Матиас, останавливаясь в трёх метрах. Охрана встала полукругом. Грамотно. Профессионально. — Чудесная погода, не находишь?

Герман молчал. Намордник делал его молчание абсолютным.

— Глава Клана желает видеть тебя. Сейчас. Безотлагательно, — Матиас поправил манжет. — Прошу проследовать за нами. Без инцидентов.

Всё было ясно. Кто-то донёс.

Герман не стал спрашивать кто. Это не имело значения. Имело значение только то, что сейчас он уйдёт, а она останется. Одна. Без него.

Он повернул голову и посмотрел на дверь Эли. Всего секунда. Всего один взгляд. Но этого хватило, чтобы Матиас понимающе улыбнулся, так, как улыбаются люди, которые только что получили подтверждение своим подозрениям.

— Она ещё спит? — спросил он почти ласково. — Это к лучшему. Меньше сцен.

Герман пошёл. Четверо церберов окружили его, и этот короб из живых тел был хуже намордника. Он шёл по коридорам особняка, который три месяца был его тюрьмой и, он понял это только сейчас, его домом. Единственным домом, где ему позволили быть рядом с ней.

Его вели не в кабинет Главы. Его вели вниз.

В подвал.

Там, где подписывают контракты кровью. Там, где инструктируют новичков. Там, где наказывают.

Дверь в подвал была открыта. Изнутри тянуло сыростью и чем-то ещё, металлическим, солёным. Герман знал этот запах. Запах старой крови, въевшейся в камень.

— Снимите с него верх, — распорядился Матиас, отходя к стене.

Рубашку срезали. Не расстегнули, именно срезали, вместе с ремнями, на которых держался намордник. Кто-то из охраны схватился за край стали, и Герман впервые издал звук, низкий, горловой рык.

— Оставьте намордник, — велел Матиас. — Глава сказал: он должен быть в нём.

Германа приковали к стене. Цепи вбили в камень давно, может, десятилетия назад. Может, здесь держали других церберов до него. Может, он не первый, кого наказывают за то, что посмел быть человеком.

Первый удар обрушился на рёбра.

Потом второй. Третий.

Били профессионалы. Не убивали, калечили. Так, чтобы боль была невыносимой, но сознание не гасло. Так,