Грязный Цербер - Виктория Сталь

— Подождите! — закричала Эля. — Дайте мне секунду! Одну секунду!

Она рванулась с такой силой, что вывернулась из захвата. Подбежала к нему в два шага. Схватилась за намордник, за его края, туда, где сталь впивалась в кожу.

— Снимите с него это, — потребовала она. — Он же задыхается!

— Намордник останется, — сказал Матиас. — Таков приказ.

— Вы чудовища...

Она наклонилась к нему. Коснулась губами стали, туда, где должен был быть его лоб. Металл был тёплым.

— Я найду тебя, — прошептала она так тихо, чтобы слышал только он. — Слышишь? Найду.

Герман поднял глаза. Она увидела в них улыбку, без слов, без движений, только взгляд. Улыбку, спрятанную за намордником.

— Увозите, — скомандовал Матиас.

Его потащили к фургону. Эля рванулась следом, но её снова схватили, теперь уже двое. Она кричала, вырывалась, плакала. Белое платье было в крови, его крови. Коса растрепалась, волосы лезли в глаза, в рот. Она ничего не замечала.

Фургон открыл задние двери. Чёрный зев. Германа грузили внутрь, как груз. Не как человека, как вещь.

И тогда она закричала. Так громко, как никогда в жизни. Так, что зазвенели стёкла в особняке. Так, что птицы сорвались с веток.

— Я НЕ НЕНАВИЖУ ТЕБЯ! СЛЫШИШЬ?! НЕ НЕНАВИЖУ!!!

Герман услышал.

Она видела, как он повернул голову. Совсем чуть-чуть, насколько позволяли травмы. Она видела, как его глаза нашли её в проёме дверей, как расширились, вбирая её образ.

— НЕ НЕНАВИЖУ!!!

Двери фургона захлопнулись.

Стало тихо.

Эля повисла на руках охраны. Ноги подкосились. Мир расплывался, терял очертания. Она увидела Матиаса, который приблизился к ней с шприцем в руке.

— Ничего личного, — повторил он, вкалывая успокоительное. — Правила есть правила.

Игла вошла в плечо. Эля дёрнулась, но даже не вскрикнула. Она смотрела на фургон, который разворачивался на гравиевой дорожке.

— Я не ненавижу тебя, — прошептала она, проваливаясь в темноту. — Не ненавижу...

_____

Фургон выехал за ворота.

Герман лежал на холодном металлическом полу, прикованный цепью к скобе. Каждая выбоина на дороге отдавалась болью в сломанных рёбрах. Но он не думал о боли.

Он думал о её крике.

«Я НЕ НЕНАВИЖУ ТЕБЯ! СЛЫШИШЬ?! НЕ НЕНАВИЖУ!!!»

Он закрыл глаза. И впервые за три месяца, впервые с того дня, как он надел намордник, он позволил себе поверить. Не в чудо. Не в спасение. Просто в то, что есть на свете человек, который не ненавидит его.

Этого было достаточно.

Фургон увозил его в неизвестность. В бойцовскую яму. В новую клетку. В новую жизнь, которая, скорее всего, окажется короткой.

Но он улыбался.

Под намордником, в темноте, один, избитый и сломанный, он улыбался. Потому что впервые в жизни кто-то кричал ему вслед не проклятия. Кто-то хотел, чтобы он вернулся.

«Я найду тебя», — сказала она.

И он поверил.

_____

Эля очнулась в своей комнате. Белый потолок. Белые стены. Белая пустота. За окном смеркалось. У двери стояли новые церберы, она слышала их дыхание. Чужое. Не его.

Она села на кровати, обхватив колени руками. В голове гудело от успокоительного, но мысли были ясными. Кристально ясными.

Она помнила всё. Подвал. Кровь. Его глаза. Его хрип. Его слова: «Я соврал».

И свой крик.

«Я НЕ НЕНАВИЖУ ТЕБЯ!»

Это была правда. Самая страшная правда в её жизни. Она не ненавидела его. Она...

Она зажмурилась. Нет. Это слово пока нельзя. Пока рано. Пока он там, а она здесь.

Но она найдёт его. Чего бы это ни стоило.

Она встала, подошла к столу. Взяла чистый лист бумаги, ручку. Написала одну фразу, ту, которую никогда не посмела бы сказать в лицо. Свернула листок вчетверо, спрятала в книгу.

Когда-нибудь. Она передаст ему это. Когда-нибудь.

А пока она будет ждать. И готовиться. И копить силы.

Потому что Герман научил её одному: даже зверь в наморднике может быть человеком. Даже в клетке можно оставаться собой. Даже в аду можно найти что-то, ради чего стоит жить.

Она нашла.

И она его не отдаст.

Никому.

ЭПИЛОГ: ЗВЕРЬ В ЯМЕ

Три месяца спустя. Подпольная бойцовская яма на окраине портового района.

Воздух здесь был спёртым, влажным, пропитанным потом, кровью и дешёвым табаком. Факелы на стенах чадили, отбрасывая на бетон дрожащие тени. Толпа, человек пятьдесят, не меньше, орала, топала ногами, свистела. Они пришли смотреть на смерть. Они платили за это деньги.

Герман стоял в центре клетки.

Намордник снова был на нём, новый, с более толстыми прутьями, с двойным замком на затылке. Ошейник, без электроники, просто стальной обруч с цепью. Цепь тянулась к кольцу в стене, оставляя ему ровно столько свободы, чтобы драться, но не чтобы сбежать. Его тело покрывали новые шрамы поверх старых. Рёбра, сломанные два месяца назад, срослись неправильно и ныли в сырую погоду. Пальцы на левой руке после перелома сгибались не до конца. Спина, там, где дубинка оставила пятьдесят отметин, зажила грубыми рубцами. Но он всё ещё был жив. Всё ещё дрался. Всё ещё ждал.

Соперник был крупнее. Моложе. Быстрее. Новый боец, которого хозяин ямы выписал из южных провинций, говорят, он убил троих за последний месяц. Толпа ставила на него. Герман видел, как деньги переходят из рук в руки. Слышал, как выкрикивают не его имя.

Ему было всё равно.

Удар, он пропустил первый, скользящий, по скуле. Намордник смягчил, но голова всё равно дёрнулась. Второй удар, он ушёл в сторону. Третий, перехватил руку, вывернул, сломал локоть. Соперник взвыл. Толпа взревела. Герман не остановился. Он ударил ещё, в горло, в переносицу, в висок. Каждый удар был точным, выверенным, смертельным. Он не дрался, он убивал. Быстро. Методично. Без эмоций.

Через четыре минуты всё было кончено. Соперник лежал на бетоне с проломленным черепом. Кровь растекалась лужей, смешиваясь с грязью. Толпа орала. Кто-то выиграл деньги. Кто-то проиграл. Герману швыряли мятые купюры сквозь прутья клетки, награда победителю.

Он не подбирал их. Он отошёл в свой угол, сел на грязный матрас, прислонился спиной к стене. Цепь звякнула. Он подтянул колени к груди и стал смотреть в потолок.

Там, наверху, была только темнота. Бетонная плита, покрытая копотью от факелов. Трещины складывались в узоры. Он смотрел на них и думал только об одном.

«Я не ненавижу тебя. Слышишь? Не ненавижу!»

Её голос. Её последние слова. Он слышал их каждый день, в бою, во сне, в редкие минуты тишины. Они стали его молитвой. Его якорем.