Грязный Цербер - Виктория Сталь

Дверь была приоткрыта. Он заглянул.

Эля спала, свернувшись калачиком на своей кровати. Одеяло сползло на пол. Волосы разметались по подушке, светлые, спутанные. В лунном свете из окна её лицо казалось совсем юным, беззащитным. Одна рука свесилась с кровати, та самая, которой она касалась его щеки.

Он вошёл.

Медленно, стараясь не шуметь. Поднял одеяло с пола. Укрыл её, осторожно, едва касаясь. Она не проснулась. Только вздохнула и повернулась на другой бок, подтянув колени к груди. Он взял стул, тот самый, на котором сидел все эти ночи, и поставил его в углу. Сел.

«Пыль» почти отпустила. Осталась только лёгкая дымка в голове, как туман над рекой. И странная, неестественная ясность. Все барьеры рухнули. Все замки сломались. Мысли, которые он гнал от себя месяцами, вырвались на свободу и теперь кружили в голове, как стая воронов.

Он смотрел на Элю и думал. Думал отчётливо, ясно, будто кто-то нашёптывал ему на ухо.

Вот она. Спит. Завтра она проснётся, и до свадьбы останется тринадцать дней. Послезавтра двенадцать. А потом всё. Её увезут. Наденут белое платье. Поведут к алтарю. А вечером он отведёт её в спальню. Звукоизолированную. И сделает то, о чём говорил. И я ничего не смогу сделать. Я буду стоять и смотреть. Или меня переведут. И я даже смотреть не смогу.

Я больше никогда не увижу, как она играет на фортепиано. Никогда не услышу, как она ставит чай. Никогда не почувствую тепло её руки через перчатку.

Никогда.

Он наклонился вперёд. Облокотился на колени. Смотрел на неё, на спящую, беззащитную, ничего не знающую.

И заговорил.

Шёпотом. Не для неё, для себя. Просто чтобы выплеснуть то, что копилось месяцами. Месяцами. С первого дня.

— Я тебя ненавижу, — прошептал он. Голос был хриплым, тихим, почти неслышным. — Боже, как я тебя ненавижу. Ненавижу за то, что ты живая. Настоящая. Чистая. За то, что ты смотришь на меня и не отводишь глаз. За то, что ты трогаешь мои шрамы и говоришь: «Это не страшно». За то, что ты ставишь мне чай. За то, что ты считала мои шаги, пока меня вели в карцер. За всё.

Он замолчал. Дыхание перехватило. «Пыль» ещё действовала, она развязала язык, сломала внутренний замок, который держал всё это взаперти долгие месяцы.

— Ты не понимаешь, — продолжил он. — Ты смотришь на меня и видишь человека. А я не человек. Я цербер. Я зверь. Я грязный. Я убивал. Голыми руками. В ямах. Без правил. Я делал такое, о чём ты даже не слышала. Я брал шлюх, старых, молодых, толстых, худых, чтобы забыть тебя, и не забывал. Я пил, чтобы не думать о тебе, и думал ещё больше. Я смотрел, как он трогает тебя, и хотел убить его. Разорвать голыми руками. Зубами. Через намордник.

Он сжал кулаки.

— Я смотрел, как ты плачешь, и хотел убить себя. Потому что я ничего не могу. Я пёс на цепи. Я функция. Охранять. Стоять. Молчать. Не вмешиваться. Я не должен чувствовать. Но я чувствую. И это самое страшное наказание. Хуже разряда. Хуже карцера. Хуже всего, что со мной делали.

Он закрыл лицо руками. Посидел так минуту. Потом опустил руки и снова посмотрел на неё.

— Я даже коснуться тебя не могу без боли. Может, это и правильно. Может, так и надо. Чтобы я не забывал, кто я. Чтобы помнил своё место. Свою грязь. Свою пустоту. Ты говоришь, нет пустоты. Есть. Просто ты её заполнила. Ты вошла и заполнила всё. Каждый угол. Каждую трещину. Каждую дыру. А теперь тебя заберут. И пустота вернётся. И я не знаю, что я тогда буду делать. Может быть, просто лягу и сдохну. Может быть, пойду в яму и позволю убить себя. Может быть, напьюсь «пыли» до смерти. Я не знаю.

Он замолчал. В комнате было тихо. Только дыхание Эли, ровное, спокойное. Она спала. Или делала вид, что спит. Он не знал.

— Две недели, — прошептал он. — А потом всё. Меня переведут. Тебя увезут. Я больше никогда тебя не увижу. Может, это к лучшему. Может, так правильно. Ты забудешь меня. Выйдешь замуж. Родишь детей. Будешь жить. А я... я останусь здесь. Или в другой яме. Или в другом особняке. Охранять другую принцессу. Но другой принцессы не будет. Потому что принцесса только ты. Одна. Единственная.

Он опустил голову. Плечи дрогнули, не от слёз, от бессилия. «Пыль» уходила, оставляя после себя пустоту, ещё глубже, чем прежде.

— Я не могу тебе это сказать. Днём не могу. Ошейник. Контракт. Приказы. Страх. Но ночью... ночью, когда ты спишь... я могу. Ты не слышишь. Ты никогда не узнаешь. Как я приходил. Как сидел здесь. Как говорил с тобой. Это мой секрет. Мой единственный секрет. Единственное, что у меня есть.

Он замолчал. Поднял голову. Посмотрел на неё. Она спала. Веки не дрогнули. Дыхание ровное. Он встал, поправил одеяло, она не шелохнулась, и вышел.

_____

А Эля не спала.

Она лежала с закрытыми глазами, но слышала каждое слово. С первого до последнего. Она проснулась, когда он вошёл в комнату, почувствовала его запах, услышала его шаги, такие неровные, заплетающиеся. Он был не в себе, она поняла это сразу. Когда он укрыл её одеялом, она замерла, боясь выдать себя. Когда он сел на стул, она затаила дыхание. Когда он заговорил, она перестала дышать совсем.

И теперь она лежала, глядя в темноту под закрытыми веками, и слушала. Слушала, как он говорит, что ненавидит её, и понимала, что это значит. Слушала, как он говорит, что она заполнила его пустоту. Слушала, как он говорит: «Принцесса только ты. Одна. Единственная». Слушала, как он говорит: «Я люблю её», не этими словами, но она слышала их между строк. Они были в каждой паузе. В каждом вздохе. В каждой дрогнувшей ноте его хриплого шёпота.

Слеза скатилась по её щеке. Медленно. Горячо. Она впиталась в подушку, не оставив следа.

Она не открыла глаза. Не пошевелилась. Не сказала ни слова. Потому что если бы она заговорила, если бы призналась, что не спит, он бы замолчал. Он бы ушёл. Он бы закрылся снова, в намордник, в ошейник, в пустоту. И она никогда бы не узнала то, что узнала сейчас. То, что он прятал все эти месяцы. То, что он не мог сказать днём. То, что он доверил только ночи и «пыли».

Поэтому она лежала. Молчала. Слушала. И