Проданная в Обитель. Хозяйка соляной лавки - Камелия Найт

Проданная в Обитель. Хозяйка соляной лавки

Глава 1

Забота о душе

— Госпожа велела передать: тянуть больше нельзя.

Голос у человека в дверях ровный, будто он про погоду. Двое за его спиной молчат, стоят между мной и выходом, и один держит руку у пояса, где под плащом угадывается что-то потяжелее кошелька. Я не встаю из-за прилавка. Здесь спокойнее — я знаю каждый ящик, знаю, что во втором снизу лежит нож для бечёвки. Против троих он не поможет, но считать варианты я всё равно не перестаю. Привычка, которую из меня уже не вытравить.

— Кто велел и что передать. По порядку.

— Госпожа Северина. — Старший делает шаг, и половица под сапогом скрипит той самой нотой, что я слышу по тридцать раз на дню. — Карета во дворе, вещи собраны. Вам пора отдохнуть, Талия Ансельмовна.

Отдохнуть. Хорошее слово, гладкое. За последний год в нашем доме оно стало значить только одно. Год назад «поправить душу» уехала тётка из Севериной родни — та, у которой некстати завелась лишняя мельница. Следом собралась вдова суконщика через два ряда от нас. Обратно не вернулась ни одна, и про них теперь даже не вспоминают, будто их и не было. А мельница работает. И лавка суконщика торгует.

Так, Талия. Думай быстро. Троих не обойти. Закричу — сбегутся соседи, но соседям я никто, а Северина им кума, у неё берут в долг к каждому празднику. На гильдию надежды нет: там сидят мастера, а я «дочь при вывеске», без грамоты и без права голоса ещё два года. Считать, в общем, нечего — всё проиграно ещё до того, как эти трое переступили порог. И всё-таки я сижу.

— Пусть госпожа Северина сама придёт и скажет мне «пора». В глаза. — Голос я не повышаю, он сейчас единственное, что держится ровно. — Или она прячется за вашими спинами, потому что в глаза не может?

Старший не успевает ответить. Внутренняя дверь распахивается, шуршит чёрное, и в лавку выходит она. Вдовье платье сидит идеально — второе уже, из шерсти подороже, и счёт от портного я оплачивала своей же рукой, ещё не понимая, что именно оплачиваю. Лицо доброе, скорбное, отрепетированное перед зеркалом не один вечер. Только глаза быстрые, и смотрят они сначала даже не на меня, а на старшего. Справился? Не наделал шуму? Сосед не выглянул?

За её плечом третий из этих людей боком тащит к выходу отцовскую шкатулку — ту самую, окованную, где печати дома и долговые расписки. Тащит спокойно, без спешки, будто своё. Вот, значит, как. Меня ещё только уговаривают отдохнуть, а дом уже выносят — параллельно, чтобы не терять времени.

— Дитя. — Северина идёт ко мне, руки протянуты, будто обнять. — Зачем ты пугаешь людей. Они приехали помочь.

— Помочь довезти меня до Обители Скорбной Девы. — Я называю место вслух, чтобы она услышала: я знаю. — Той самой, откуда тётка Гвен не вернулась. Своеобразная у тебя помощь, Северина.

На миг скорбь сползает с её лица, и под ней проступает то, что я вижу всякий раз, когда свожу приход с расходом и цифры ложатся не в её пользу. Голый считающий холод — такой же, как мой, только повёрнутый на меня. Потом маска возвращается на место. Быстро, ничего не скажешь.

— Ты больна, — говорит она мягко, напоказ, для старшего и его людей. — Не спишь. Не плачешь по отцу. Сидишь ночами над книгами, шепчешь цифры. Люди уже боятся за твой рассудок.

— Люди говорят то, за что ты им платишь. — Я встаю, медленно, ладонь оставляю на переплёте книги. — А лечить меня не надо. Надо, чтобы я убралась из дома и подписала тебе доверенность на дело. Одно из двух. Или сразу оба. — Я киваю на дверь, за которой скрылась шкатулка.

Она молчит на вдох дольше, чем молчала бы невиновная, и мне этого вдоха хватает. Я ведь думала, у меня есть недели. Что мачеха будет отжимать поставщиков поодиночке, тихо, а я буду отбивать их так же, поодиночке, и мы дотянем до весны, до отцовского душеприказчика. Ошиблась, и крупно. Северина не собирает по капле — она пришла забрать всё и сразу, и карета во дворе уже не угрожает. Она давно всё за меня решила.

— У отца был душеприказчик. Мастер Одрик. Он подтвердит завещание.

— Мастер Одрик в столице. По тяжбе. — Ни запинки; и это она просчитала раньше меня. — Раньше весны не вернётся. К весне ты как раз наберёшься сил.

Старший у двери переминается. Ему холодно и скучно, ему бы уже погрузить меня в карету и получить своё. Я смотрю на мачеху и понимаю простую вещь, от которой во рту делается сухо: она не боится, что я закричу. Не боится ни соседей, ни гильдии — всё куплено и просчитано, каждый ход. Кроме одного.

Три дня назад на кухне две служанки перемывали не только посуду. Я слышала, сколько «пожертвовано» настоятельнице вперёд и за что. Сумма врезалась в память сразу, потому что я узнала её: ровно столько стоит наш дом, если продать наспех, за полцены. Северина уверена, что эта цифра надёжно спрятана, — значит, у меня есть то, чего нет у неё. Мёртвой она мне ни к чему. Живой, может быть, ещё и пригодится.

— Хорошо, — говорю я.

Северина моргает. Её скорбная маска не рассчитана на «хорошо» — она рассчитана на слёзы или на крик, и мачеха на миг теряется.

— Что — хорошо?

— Поеду. Отдохну душой. — Я снимаю ладонь с книги, будто отпускаю её насовсем. Внутри воет, тонко и мерзко, но лицо держу ровным. — Только вели собрать вторую пару башмаков. В святых стенах, говорят, сыро.

Она щурится, ищет подвох. Подвоха нет — пока нет. Единственное, чему прилавок научил меня накрепко: не спорь с тем, у кого сейчас в руках весы. Соглашайся, улыбайся, если можешь, и жди, когда весы качнутся. Рано или поздно они качаются у всех.

* * *

Дорога занимает полдня и ещё немного. Возница молчит, верховые по бокам молчат, а я, чтобы не завыть, считаю. Мосты. Повороты. Сколько раз колесо проваливается в мёрзлую колею — одиннадцать, потом сбиваюсь и