Проданная в Обитель. Хозяйка соляной лавки - Камелия Найт

Она вздрагивает от простого вопроса. Но отвечает:

— Мила.

— Давно ты здесь, Мила?

— Не знаю. — И правда не знает, я вижу по глазам. Счёт дней у здешних отбирают первым, раньше колец. — Ты матушке не перечь, — торопливо шепчет она уже у двери. — Кто перечит, того она… — Мила косится на свой синяк, не договаривает и выскальзывает вон.

Мила не гостья. Мила из тех, кого Обитель растит под себя, — сирота или отданная за долг, даровые руки, что таскают воду и хлеб, а получают за это синяками. Я её запоминаю. Не из жалости, жалость мне сейчас не по карману. Просто та, что обходит с плошкой все кельи, знает этот дом лучше настоятельницы. А дом мне ещё разбирать.

Хлеб чёрствый, вода отдаёт железом. Ем всё равно. Голодная я считаю хуже сытой, а считать мне ещё много.

* * *

Ночью не спится. В келье собачий холод, тюфяк сырой насквозь, и это гонит сон вернее любого караула. Страх я не трогаю: он лежит там, куда я его убрала, и подождёт.

А ещё в стене над топчаном есть отдушина, забранная ржавой решёткой. Из неё сверху сочится тепло — там топят. Тепло, а с ним и голоса.

Комната надо мной жилая. И в ней сейчас говорят двое.

Я поднимаюсь на топчан, тянусь к решётке, стараясь не звякнуть ведром. Голос настоятельницы узнаю сразу — тот же скрипучий, только без ласки. Деловой.

— … пансион как обычно, помесячно, — говорит Агнесса. — А это отдельной строкой. Разовое. «На помин души благодетеля Ансельма Хартвуда».

Отца.

Второй голос, женский, сухой, переспрашивает сумму. Агнесса называет её негромко, буднично, без нажима. Обычная строка расхода, каких она диктует по десятку на дню.

И тут я перестаю дышать. Потому что сумму эту я знаю. До последней монеты. Ровно столько стоит дом «Хартвуд и дочь» со всеми тремя складами, лавкой и добрым именем — если продать разом и наспех, за полцены.

Столько Северина заплатила не за то, чтобы меня приютили.

За то, чтобы помянули.

— Когда? — спрашивает сухой голос.

Агнесса отвечает не сразу. Слышно, как поскрипывает перо, как его макают в чернильницу.

— Спешить не будем, — роняет она. — Пусть сначала подпишет доверенность на мачеху. Всё честь по чести. Мёртвая не подпишет.

Перо скрипит дальше. Спокойно, по строчке.

Так, Талия.

Теперь считай быстро.

* * *

Спасибо, что заглянули в этот мир. Возможно, серые стены Обители Скорбной Девы и её настоятельница уже кажутся вам знакомыми — та же Обитель есть в моей книге «Проданная невеста. Истинная для ледяного дракона» https:// /shrt/as-L

Но изначально это место было придумано другим писателем и я стара развивать его с позволения этого писателя. поэтому, если вам интересно с чего начиналась история этой Обители, заглядывайте в внигу «Доктор-попаданка. Ненавистная жена дракона»: https:// /shrt/04Ln

А пока, приключения Таллии только начинаются!

Глава 3

Смирение

Утром за мной приходят с бумагой. Я ждала ведро и тряпку для покаянного труда, а мне разворачивают на табурете свёрнутый лист и ставят рядом чернильницу. Серая женщина придавливает уголки ладонью, чтобы не сворачивались, и делает это так привычно, что понятно: не первый лист она здесь разглаживает и не последний.

Я смотрю на бумагу и, ещё не читая, знаю, что там. Всё сосчитала ночью. Сначала подпись, потом «случай». Значит, подпись приехала за мной раньше завтрака.

— Матушка велела приложить руку, — говорит серая. — Прочти, если грамотная. А не хочешь — не читай, дело твоё.

Грамотная я, к её несчастью, вполне. Сажусь и веду пальцем по строчкам медленно, будто по складам, будто мне это тяжело даётся. Доверенность составлена по всей форме, писарь своё дело знал. Талия, дочь Ансельма Хартвуда, находясь в здравом уме и твёрдой памяти (спасибо на добром слове), передаёт вдове отца Северине полное распоряжение домом, складами и капиталом торгового дела «Хартвуд и дочь». Без изъятия, бессрочно.

Всё, что отец собирал тридцать лет, уходит одной закорючкой пера. Соляной договор с Мельдом, что кормил нас в тощие годы. Склады у реки, за которые отец выплачивал долг едва не до последнего дня. Вывеска, где рядом с его именем стоит и моё, приписанное сбоку, — «и дочь». Подпишу — и от той дочери не останется даже буквы. А через день-другой меня найдут в этой келье остывшей. Тюфяк сырой, немудрено простыть. Гостья была слаба и телом, и духом, все видели.

Так, Талия. Не спеши. Перо держи, а руку не опускай.

Я макаю перо, заношу над листом — и не опускаю.

— Не могу, — говорю. — Рада бы, да не могу.

Серая не меняется в лице, только роняет, что скажет матушке. И приводит её скоро. Агнесса входит уже без давешней ласки: приторную маску она с утра надеть не успела, лицо сухое, деловое, глаза злые. Ей доложили, что новенькая упирается, а времени у неё, я чувствую, не так много, как хотелось бы.

— Что за «не могу», дитя? — Голос ровный, но злость из-под него уже лезет наружу. — Рука не пишет? Так мы поможем, тут многим помогали.

Угроза простая, без затей, и я верю ей сразу — синяк под глазом у Милы тоже ведь кому-то так «помогли». Но откладываю перо аккуратно, чтобы не капнуть, и объясняю ровно, будто мы торгуемся о ценах на воск:

— Рука пишет, матушка. Это голова мешает. Ваша бумага не стоит чернил. Доверенность на торговый дом без свидетеля от Гильдии — пустой лист, по нему Северине ни один поставщик и мешка соли не отпустит. Хартвуды в Гильдии числятся тридцать лет, а гильдейское дело подписывают при гильдейском мастере. Без него мачеха пойдёт с этой бумагой в торговый ряд, и её оттуда выставят со смехом.

Агнесса молчит и считает — она ведь тоже умеет считать, по-своему. Я жду, пока в её глазах шевельнётся сомнение, и добавляю тише, услужливее, будто и правда пытаюсь помочь:

— А заставите подписать так, без Гильдии, да пустите дело в ход, — в ряду первым делом спросят: где это купеческая дочь Хартвуд прикладывала руку? В отчем доме, при мастере? Или в тихом месте, без свидетелей? Гильдия таких вопросов не любит и ходить с ними умеет далеко.

Теперь она смотрит на меня по-настоящему — как на строку, что испортила ей всю чистовую