Проданная в Обитель. Хозяйка соляной лавки - Камелия Найт

начинаю заново. Всё лучше, чем думать про шкатулку, которую увезли раньше меня и совсем в другую сторону. Дважды меня подмывает выскочить — там, где карету встряхивает на повороте и лес подступает к самой обочине. И дважды я смотрю на широкие спины верховых и остаюсь на месте. Бежать в незнакомый лес, в тонких башмаках, без денег и без имени, — это не спасение, а способ замёрзнуть чуть раньше срока. Терпи, Талия. Считай дальше.

Стены выступают из-за холма разом, без предупреждения. Серые, глухие, ни колокольни, ни креста — просто камень, и в камне ворота, обитые чёрным железом. Открываются они раньше, чем мы подъезжаем. Нас ждали, конечно, ждали: за меня заплачено вперёд, а за оплаченный товар приезжают вовремя. Меня ссаживают во двор, сундук стаскивают следом и роняют в грязь у самых ног.

Створки идут назад — медленно, тяжело, с длинным сухим скрипом петель, которые здесь нарочно не смазывают, чтобы каждая привезённая расслышала этот звук как следует. От первой ноты до последней. Засов падает в паз.

Ну здравствуй, Обитель. Давай прикинем, во что ты мне обойдёшься. И во что, если повезёт, обойдусь тебе я.

Глава 2

Мастерская смирения

— Всё лишнее — на стол.

Настоятельница не смотрит на меня, пока говорит. Смотрит на мои руки. На пальцы и на то, что на пальцах, — прикидывает, сколько можно снять с новой гостьи сразу.

Снять нечего. Отцовский перстень с печатью я оставила дома, под половицей, а в дорогу надела грошовое медное колечко с ярмарки. Его и кладу на голые доски. Следом серебряную застёжку с плаща. Кошелёк. Женщина в сером у двери сгребает всё в подол и не даёт мне ни клочка расписки.

«На хранение». Ну-ну.

— И это тоже. — Сухой палец упирается мне в шею, где под воротом на шнурке висит отцовский оловянный образок. Единственное, что я успела сдёрнуть со стены, когда меня выводили.

— Он оловянный. Ему цена полушка.

— Тем легче расстаться.

Расстаюсь. Снимаю через голову, кладу к колечку. Спорить из-за полушки — значит показать, что она дороже полушки, а этого показывать нельзя. Здесь за всё, чем дорожишь, потом берут втридорога.

— Матушка Агнесса. — Она наконец поднимает на меня глаза. Маленькие, близко посаженные, и доброты в них нет ни капли. Вся доброта осталась в голосе. — Так меня здесь зовут все. И ты будешь.

— Талия Хартвуд.

— Хартвуд. — Она пробует фамилию на вкус. — Купеческая дочь. Оно и видно: чуть что — сразу про цену да про расписку. Ничего. Гордость и счёт мы тут лечим первыми. Трудом и смирением. И сыростью — сырость вразумляет лучше проповеди.

Голос у неё тёплый, обволакивающий. Под такой голос хорошо засыпать. И хорошо не просыпаться.

— А теперь расскажи мне про дом. — Она садится, складывает сухие руки на столе. — Мачеха твоя, Северина, одна осталась с таким хозяйством. Тяжело ей. Кто помогает? Приказчики верные? Долги большие? Ты не молчи, я по-матерински спрашиваю.

По-матерински. Как же.

На ярмарке про эту Обитель шептали не только про тех, кто «не вернулся». Шептали ещё, что матушка Агнесса разговорит и камень. И что берёт она охотнее тех гостий, за чьей спиной есть чем поживиться. Кто с деньгами. Кто знает про свою родню такое, за что родня потом доплатит, лишь бы не всплыло.

Не душу мою она спасает. Составляет опись: что у Хартвудов есть и за какую ниточку дёрнуть.

— Долгов на две сотни, — говорю ровно и называю цифру, которой не жалко. Старую, давно закрытую. — Приказчик один, Гош, вороват, но труслив. Помогать Северине некому. Вот и всё, что знаю.

Половина правда. Половину она проверит и решит, что я сговорчива. Пусть решит. Сговорчивая гостья живёт дольше, а мне сейчас нужно только время.

Агнесса смотрит долго. Потом кивает серой женщине.

— Вниз её. В дальнюю, у стены. — И мне, всё так же ласково: — Отдыхай, дитя. Спешить некуда. У нас впереди целая вечность.

У нас. Не у меня. Оговорка, случайность, а по спине всё равно продирает холодом раньше, чем я успеваю себе это запретить.

* * *

Вниз ведут долго. Лестница, поворот, ещё лестница. С каждым пролётом воздух холоднее и гуще, пахнет мокрым камнем, плесенью и чем-то кислым снизу, из погребов. Свет добирается едва-едва, через щели под потолком. Серая женщина идёт впереди с лампой и ни разу не оборачивается. Оступлюсь — подождёт. Ей всё равно.

Келья в конце коридора, у сырой стены. С нашу соляную кладовую, только вместо соли топчан, ведро и табурет. Окно-бойница под сводом, за решёткой. Соломенный тюфяк отсырел так, что я слышу это, едва присев.

Дверь закрывают снаружи. Засов ложится в паз — тот же звук, что у ворот, только тоньше и злее.

Ну вот. Приехали.

Страх я отложила ещё в карете, как откладывают несрочный долг: придёт срок — заплачу. Сейчас не срок. Сейчас надо считать.

Так, Талия. Осмотрись. Не как приговорённая — как оценщик, которого позвали разобрать чужое прогоревшее хозяйство. Что здесь есть, кто на этом кормится, где у дела слабое место.

Стены толстые, кладка старая. Обитель много старше своего теперешнего промысла: кто-то приспособил молитвенный дом под доходное дело, и с умом. Внизу, в сырости, держат тех, кого ещё ломают, — за неделю у такой стены человек делается покладистее. Наверху комнаты почище, с печами. Туда переводят сломанных, тех, кого не стыдно показать родне. Смотрите, ваша дочь жива, тиха, молится. Жертвуйте дальше.

Считаю, потому что за счётом не так холодно. Восемь дверей по одной стене коридора, и это только внизу. Если гостий хотя бы дюжина, а пансион берут помесячно, как на постоялом дворе, то одни «скорбящие души» приносят Обители больше, чем наша лавка в хороший ярмарочный месяц. Плюс «лишнее», что оседает в сером подоле без расписок. Плюс разовые жертвы — те, о которых договариваются шёпотом.

Крепкое дело. Стоит давно и простоит дольше, потому что все его гостьи только плачут да молятся. Считать тут, кроме меня, некому.

Ближе к вечеру засов отходит. В щель протискивается девочка, младше меня, в сером платье послушницы, с плошкой воды и куском хлеба. Руки в цыпках, под глазом жёлтый след сходящего синяка.

— Тише, — шепчет она, хоть я и так молчу. — Ешь скорей, пока не отобрали. Тут дважды не носят.

— Как тебя