Елена Троянская. Возмездие - Сьюзен Уилсон

Сьюзен С. Уилсон

Елена Троянская. Возмездие

Пусть даже человек взрастил в своем жилище львенка, лишив его, алкавшего, материнского молока. И хоть в начале жизни звереныш ласков был, проявлял добродушие к детям и вызывал восхищенье стариков. И пусть, младенцу подобно, на руках его носили, а он, проголодавшись, ясный взор к руке, его кормящей, обращал и ластился.

Но вырос он и проявил доставшееся от родителей природное естество. В ответ на пестования устроил пир непрошеный с гибельной резней скота; и дом убийством осквернен, и те, кто жил там, в кровавой бойне не избегли растерзанья. А душегуб был выкормлен по воле богов здесь же, в доме.

Эсхил. Агамемнон

Смотрите же, как люди возлагают вину на богов за то, что есть не что иное, как их собственная глупость.

Гомер. Одиссея

Susan C. Wilson

HELEN'S JUDGMENT

Copyright

© Издание на русском языке. ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

Часть первая

Глава 1

Здесь, в земле, холодно. Вокруг лишь невнятно бормочут мертвые. Они мельтешат в темноте, словно воробьи, только в птичьих порхании и щебете заложен хоть какой-то смысл.

Сколько я уже пролежал здесь? Лето с зимой? Или сменилось целое поколение? Те, кто живет над землей, все еще помнят меня. Их либации вином, медом и кровью просачиваются сквозь почву и придают моей тени сил. Точно ли я не буду забыт? Люди называли меня богоподобным Ахиллесом – величайшим воином всех времен. Но богов устают почитать, и их алтари предают забвению. Если такая участь постигнет меня, то те долгие годы, что я промучился на Троянской равнине, сражаясь ради других, прошли зря.

Мы, ахейцы, отдали свои жизни на поле брани, стали пищей для рыщущих в поисках падали псов да терпеливых стервятников. Я шел на Трою не ради наживы. Упрочить репутацию, подтвердить свою доблесть, снискать еще больше уважения в глазах товарищей была моя цель. Вечная слава – единственная достойная награда за гибель на поле брани, единственное имеющее смысл бессмертие. Без нее мы томимся, как забытые призраки, что толкутся возле меня, алча либаций и жертвоприношений, которых не будет.

В юности наставники учили меня, что славнейшие воины получают величайшие почести. На продуваемой ветрами Троянской равнине я понял, что это ложь. Я узнал, что люди завистливы, как боги, которые преследуют слишком высоко забравшихся смертных.

Послушайте, и я спою вам песнь об этом прозаическом прозрении – убийственном и тягостном. Зажгите факел, дайте мне ощутить тепло его пламени. В загробном мире тяжело без света. И что еще хуже – мне придется обходиться без лиры, поскольку никто не подумал сжечь ее вместе с моим телом. Но самым талантливым певцам аккомпанемент не нужен, а я был благословлен музами не меньше, чем богами войны.

Эта песнь создавалась на протяжении долгих лет и соткана из нитей многих историй, переплетающихся с моей собственной. В ней звучат голоса мужчин и женщин, молодых и старых, ахейцев и троянцев. Исполняя ее, они корчились и раскачивались. Хлопали в ладоши и притопывали ногами. Кружились до упаду.

Первый удар кимвала прозвучал за годы до того, как разразилась война. Песнь впервые зазвучала в Трое и началась с царицы.

* * *

Постоянно пребывающая на сносях Гекуба сидела на родильном стуле, вцепившись в плечи поддерживающих ее с обеих сторон женщин. Мало кто из мужчин видел такое зрелище, кроме тех, кого музы избрали для передачи им тайных знаний.

Позабыв о своем драгоценном достоинстве, рожающая царица вскричала:

– Он раздерет меня на части!

– Мужайтесь. Несколько потуг – и у Трои появится еще один маленький царевич, – успокоила ее повитуха.

Царица застонала, вознося короткую молитву Ослабляющей Пояса. Она сосредоточилась на ободряющих колыханиях подбородков повитухи и начала тужиться.

Разрывающая на части мучительная боль ушла, но царица чувствовала, что ребенок еще не показался. Видимо, наконец-то принесли облегчение священные травы. Ей больше не требовалось прилагать никаких усилий. Женщины, похоже, зря суетились. Гекуба улыбнулась, чтобы их успокоить. Открыв рот, царица произнесла:

– Мой сын уже почти здесь.

В комнате стало светло, даже слишком. Гекуба подивилась светящимся коврам и гобеленам: яркие красные, желтые и голубые оттенки. Рисунки изображали сцены материнства, запечатленные в произвольные моменты. Кто из дворцовых ткачих создал их? Надо узнать и возвысить. Толпящиеся вокруг нее женщины, похоже, не замечали лучащихся светом цветов и пульсации воздуха.

Интенсивность проявлений стала запредельной. У Гекубы защипало глаза. Тело иссушал жар. Комната наполнилась ослепительным светом.

Повитуха протянула царице головешку.

– Госпожа, ваш младенец.

Прежде, чем Гекуба успела протянуть руки к пылающей деревяшке, пол у ее ног разверзся. Сквозь щель она увидела Трою: ее башни, особняки и высокие стены. Город голосил, как женщина в родах. Крики становились все громче, множились, превращаясь в голоса сотен и больше людей. Гекуба слушала как завороженная.

Повитуха все еще нянчила пылающую головешку.

– Дай его мне, – потребовала Гекуба.

Повитуха покачала головой. И она была уже не повитуха, а девица с дерзким взглядом и волосами цвета темного вязкого меда, в яркой юбке с позвякивающими золотыми дисками и жилете, открывающем груди, – нескромный наряд ахейских женщин.

Красавица развела руки и выронила головешку в щель.

– Мой ребенок! – вскрикнула Гекуба.

Девушка захлопала в свои прекрасные ладоши и рассмеялась. Она опустилась на колени возле щели и смотрела, как головешка, вращаясь, падает на город. Кончиком пальца она повторила путь смазанного светящегося следа и прошептала:

– Троя горит.

И Троя горела, а беспомощная Гекуба на это смотрела. Город пылал до тех пор, пока от него не остались лишь основания дворца, храмов, мастерских и лачуг. Даже некогда возвышавшиеся над городом внешние стены были уничтожены. Где-то в этом пожаре в пепел обратилась и головешка.

Гекуба заплакала. Она раскачивалась на родильном стуле туда-сюда до тех пор, пока постепенно не осознала, что кто-то сжимает ее плечо. Она вгляделась в круглое сияющее лицо повитухи. Женщина совала Гекубе ребенка, царевича из плоти и крови. Липкого и теплого. Нежного и беспомощного. Гекуба коснулась прилизанных черных волосиков на голове мальчика